Владимир Андреевич Добряков - Недолгие зимние каникулы главы 18 - 21

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ –
О ТОМ, КАК МЕНЯ ЗАЩИТИЛ КАПИТАН, О ГАЗЕТНОЙ ЗАМЕТКЕ НА ЧЕТВЕРТОЙ ПОЛОСЕ И О ТОМ, ЧТО РАЗВЕДЧИК ДОЛЖЕН ВЛАДЕТЬ ИНИЦИАТИВОЙ

Свою хоккейную команду мы назвали «Ураган». Однако в нашей игре пока не чувствовалось даже и «маленького ветерка». Некоторые ребята еще на коньках как следует не стояли.
А о том, чтобы па скорости обойти игрока, другого, ворваться с шайбой в штрафную и лихо послать ее в узенькие ворота, – об этом могли только мечтать. Как это делается, мы знали, десятки раз видели по телевизору. Но видеть и знать – мало, уметь самому – вот в чем загвоздка. Лишь трое‑четверо из нас вполне прилично водили шайбу. К числу этих ребят я, к сожалению, себя причислить не мог. Когда вел шайбу один, у меня еще как‑то получалось. Но стоило с кем‑то столкнуться, как я отлетал в сторону или падал, и шайба оказывалась у противника.
– Весу в тебе маловато, – сочувственно говорил Алеша. – А катаешься вообще ничего.
Сам Алеша был, несомненно, лучшим игроком в команде. Мы его в первый же день выбрали капитаном. Хорошо, что именно его выбрали. А то кое‑кто из ребят начал по моему адресу всякие обидные словечки кидать: «инвалид», «блоха». Если б не Алеша, меня могли бы совсем выставить из команды. Я для них был «человеком со стороны». Но Алеша молодец, повел себя решительно. Остановил вдруг игру, собрал всех у ворот и сказал:
– Еще услышу про инвалида или блоху – снимаю повязку, выбирайте другого капитана. И напрасно подсмеиваетесь: все‑то играем не очень. А Борька еще покажет – он юркий. Потренируется, наберет скорости – его потом не удержишь. Если, конечно, без грубости или силового приема.
Я никогда не забуду этих Алешиных слов. Хоть до ста лет доживу, не забуду.
Мы снова начали игру, и я поразился: лучше у меня стало получаться. Даже широкоплечего Владика обвел. Алеша радостно крикнул:
– Порядок, Боря! К воротам! Жми!..
На второй день тренировок у барьерчика появилась Дарья Михайловна. Постояла, наблюдая за игрой, потом взглянула на снежную бабу и усмехнулась. Модница наша к этому времени потеряла часть нарядов – куда‑то исчезла «лакированная» сумка, какой‑то озорник метким снежком залепил ей правый глаз, и, может быть, от этого она стала еще смешней.
Дарья Михайловна призывно похлопала в ладоши и велела нам подъехать.
– «Урагану» – физкультпривет! – сказала она. – По‑моему, получается, а?
Алеша придавил шайбу клюшкой:
– Плоховато пока. Ни скорости, ни обводки…
– А ты сразу захотел? Так не бывает. Я четыре года на байдарке‑двойке тренировалась…
– Вы в Олимпийских играх участвовали? – спросил Владик.
– Эге, куда хватил! До первого разряда дошла… Семья. Дочкой обзавелась… Девочек не обижаете? – Управляющая домами кивнула на фанерный щит.
– Зачем их обижать? Расписание подходящее. – Алеша улыбнулся. – Нам двадцать один час оставили.
А кто‑то из ребят добавил:
– Мы бы и ночью играли, да не получается – шайбы не видно.
– Ох, шутники!.. Насчет экипировки придется обождать.
– Подождем, – охотно согласился капитан. – Сейчас и не нужно. А то засмеют. Вырядились, скажут, назвались «Ураганом», а играть не умеют. Вот подучимся…
– Тоже верно.
– Нам бы тренера, – добавил Алеша.
– Помню, помню. Трудно, говорят, с тренером, но обещают… Кто же вашу модницу обокрал? – Дарья Михайловна показала на снежную бабу.
– Сами не знаем, – сказал я. – Милиция второй день ищет.
– А, это ты, – узнала меня Дарья Михайловна. – Сатира‑юмор… Обожди, так нельзя, будет тебе юмор, когда заболеешь. – Она заправила конец выбившегося шарфа и застегнула пуговицы моего пальто. – Ишь, душа нараспашку! О человеке не сегодня‑завтра в газете напечатают, а он с температурой будет лежать, платочек держать под носом…
О снимке, который должен был появиться в газете, мы и сами помнили. Последние два дня, как только поднимался утром, я прежде всего бежал на второй этаж, где висели почтовые ящики. Мне было удивительно: столько в газете всяких скучных, однообразных снимков, почему же нашу снежную модницу никак не напечатают? А звонили – «отличный снимок»!
И еще день прошел. Зато на следующее утро открываю газету. – вот она, красавица наша! При всех туалетах: и сумка, и зонтик, а на снежном боку – черный транзистор «ВЭФ‑201», который я сам нарисовал, склеил и даже антенну из серебряной бумажной трубочки пристроил. От головы снежной бабы, на две колонки, протянулся заголовок: «Веселые каникулы». А дальше была напечатана такая заметка:
«Не правда ли, вполне современная снежная баба! Стоит она, радуя и веселя народ, во дворе дома 48 по улице Мечникова. Авторы ее – ребятишки двора. Надо сказать, что здесь живут веселые, инициативные и трудолюбивые ребята. Елка во дворе, щедро украшенная игрушками, вокруг которой не смолкают смех и песни, – дело их рук. Ледяную горку тоже они построили. 
Сейчас во дворе залит каток. Звенят коньки, звенят детские голоса. Потом на поле выходят хоккейные дружины, и тогда долго не смолкает азартный шум ледяной баталии. 
Веселые зимние каникулы у ребят дома 48. Как и во всяком деле, здесь есть и свои зачинщики, и будет несправедливо не назвать их имена: Марина Сапожкова, Алеша Климов, Боря Блохин. Все они шестиклассники, учатся в 76‑й средней школе. 
Не поленитесь, загляните к ним во двор. Вам понравится здесь». 
Я схватил коньки, клюшку, сунул в карман газету и, не позавтракав, кинулся к Алеше. И лишь у самого дома его словно молотком ударило меня: «Грека!» Ведь Грека мог прочитать заметку. «Эге, скажет, вот как ты скучновато проводишь время. Друг валяется раненый, с тоски подыхает, а ты веселишься. Обещал приходить, а сам носа не кажешь!» Так и скажет. Если, конечно, видел газету… Интересно, домой им газету приносят?..
Последние метры я не бежал. А возле угла дома и вовсе замер, будто бензин в моторе кончился. Нехорошо все‑таки получилось. Я же обещал заходить к нему, честно обещал. Может, он до сих пор на улицу не показывается. Один, все один… И с отцом так вышло у них… Не зайти ли сейчас? Пожалуй, будет лучше, если сам покажу ему газету. Точно, надо сходить. Клюшку только занесу Алеше да коньки…
Алешу я разыскал у Марины. Новость моя запоздала. На письменном столе, раскрытая на последней странице, лежала газета со снимком.
– Лучше бы уж совсем не печатали, – сказала Марина и грустно взглянула в окно. – Вот так модница…
Я тоже взглянул в окно и увидел, что снежная баба хотя и стоит по‑прежнему на месте, но зонтик куда‑то исчез и нет пояса с золотой пряжкой. Лишь транзистор сиротливо чернел на боку.
– Не горюй, – проговорил Алеша, – можно снова нарядить. Владик хвастался, что у них тоже валяется ненужный зонтик. Говорил: красного цвета, пляжный. Сумку новую сделаем, пояс вырезать – пустяк. Лучше прежней будет…
– Ой, Леня! – оживилась Марина. – Правильно говоришь! Надо немедленно все сделать. В газете что написано… Она склонилась над столом и прочитала: – «Не поленитесь, загляните к ним во двор. Вам понравится здесь». Вдруг и правда люди придут? А может быть, уже приходили?.. Ой, что же мы стоим? Леня, беги к Владику! Без зонтика не возвращайся! Борис, вот тебе карандаш, вот листы бумаги, сейчас принесу краску и клей…
Энергия закипела в ней, как вода в чайнике.
– Ребята…. – Я повертел в пальцах карандаш и осторожно положил его на стол, – вы, пожалуйста, не сердитесь, но я сейчас не могу… Мне надо срочно пойти…
– Опять сестренка заболела? – спросила Марина.
– Нет, она в садике…
– Значит, не домой? А куда? Военная тайна?
– Скажешь, «тайна»! Просто Греку хочу навестить.
– Что это такой любовью воспылал к нему?
– Любовью! Смешно. Я чего боюсь – увидит он газету, прочитает.
– И на здоровье! По‑моему, напрасные страхи. Давайте работать.
Но я заупрямился:
– Напрасные, говоришь? А в газете – что, Сапожкова, Климов, Блохин. В одной компании. Правильно? И что Грека подумает?.. В том‑то и дело: подумает не то, что нам нужно. Я не должен вызывать у него подозрения.
Алеша, внимательно слушавший нас в дверях (он так и не успел уйти к Владику за пляжным зонтиком), взглянул на Марину:
– Вообще дело говорит.
– А как же! – Я снова обратился к Марине: – Сама ценную директиву давала: проявлять инициативу, волю, настойчивость. Ничего не делать, ждать – это легче всего…
– Борис! – Марина даже в сторону отступила, чтобы лучше посмотреть на меня. – Да тебя просто не узнать! Скоро железную волю выработаешь. Вот что значит тренировка! Ладно, отправляйся на разведку, а мы без тебя управимся… Леня, Леня, зонтик!
Алеша хлопнул дверью. И одеваться не стал.
Мне тоже надо было уходить, а я – ни с места. Заметил на полочке слоника и смотрю на него.
– Ты же торопился, – напомнила Сапожкова.
– Марина, – неожиданно произнес я, – ты не можешь дать мне этого африканского жителя?
– Слоника?
– Понимаешь, очень нужен. Сейчас нужен… Если увижу, где продается такой, то куплю и отдам. Даже два. Даже семь. – Я засмеялся. – На счастье тебе.
– Так нужен, да? – серьезно, не улыбнувшись, спросила Марина.
– Вот так! – Я провел рукой по горлу. – Ты сейчас не спрашивай – зачем. Потом скажу.
Марина сняла белого слоника, смахнула с него пыль и подала мне.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ –
О ТОМ, ПОЧЕМУ СЛОНИК ОСТАЛСЯ ЛЕЖАТЬ В МОЕМ КАРМАНЕ, И О НОВОМ КОВАРНОМ ЗАМЫСЛЕ ГРЕКИ

У дверей Греки я позвонил в тот момент, когда он был занят работой – чинил крепления своих лыж. Сегодня, как мне показалось, он не был таким злым, и мое приветствие на этот раз не оставил без внимания – кивнул головой. А потом сказал:
– Ну, чего вытаращился? Проходи.
Я и в самом деле «вытаращился». И на синяк его глядел (он еще узкой полоской синел под глазом), и, конечно, хотел по лицу Греки угадать: читал про нас в газете или не читал? Когда поднимался по лестнице, специально заглянул в их почтовый ящик. Он был пуст. «Разведчик! – ругнул я себя. – Даже не знаю, получают ли они газету…»
А что поймешь по лицу? Обычное лицо – хмурое, озабоченное. Вроде бы не читал. Но мог и притвориться. Выжидает… Вот и вопрос какой‑то подозрительный задал:
– Садись. Как живешь, рассказывай. Какие спортивные рекорды установил?
Спортом интересуется! С чего бы это? Я метнул глазами по комнате – газеты не видно. Лишь стопка журналов на столе.
– Что жизнь… Время летит. Пять дней осталось каникул.
– А‑а, лучше не говори! – Грека оторвал от мотка кусок нитки. – Каникулы! Как тюлень, провалялся на диване. Спасибо, сосед журналы одолжил. А то бы с тоски подох. Друзей не дозовешься… Подержи‑ка здесь. – Я с натугой ухватил конец порвавшейся резины, и Грека принялся обматывать резину ниткой. – Только вчера первый раз вышел на улицу… Вот на лыжах собрался…
Я чуточку успокоился: газеты со снимком Грека, по всей вероятности, не видел. Иначе не говорил бы сейчас таким тоном, не смолчал бы.
Он завязал нитку, отстриг концы, потом взял валенок, сунул носок в лыжный ремень и натянул резину на задник. Резина прижимала крепко, но сам валенок в широком ремне болтался. Грека почесал за ухом, крякнул с досады: надо было расшнуровывать завязку, уменьшать ремень…
Я сидел рядом на табуретке и сверху смотрел на Грек\, на то, как он мучается с узлом, смотрел на его лыжи. Лыжи, прямо сказать, неважнецкие. Старые, поцарапанные, краска облупилась. И не по росту. Полметра прибавить – было бы как раз.
«Ну ладно, велосипед дорогая вещь, но лыжи‑то почему не купит ему?» – подумал я о Грекиной матери. Я опустил руку в карман, потрогал слоника. Он был гладкий и теплый – нагрелся возле ноги. Вон там ему и место. Я смотрел на комод, где за стеклом друг за дружкой стояли шесть слоников. Между четвертым и пятым…
Наконец Грека одолел непослушный узел.
– Ты сам‑то на лыжах уже ходил?
– На санках катался… – Помедлив, я добавил: – На коньках тоже.
– Куда ходил? В Комсомольский парк? Лед там хороший?
И снова я помедлил с ответом. Но секунды две‑три, не больше. Эх, зачем скрывать? Была не была, скажу. Все равно узнает. Сам газету не увидит, другой кто‑нибудь покажет‑Тогда хуже будет.
– Не в парке. Во дворе катался. Там каток залили.
– Где это?
– По нашей улице. Дом сорок восемь. Там Климов как раз живет.
– Алешка, что ли?
– Ну да. И Сапожкова там живет. У них двор большой, удобный.
– А в хоккей играют?
– Конечно.
– А ты? – Грека пытливо посмотрел на меня.
– Тоже играю. У нас команда. Капитан – Климов.
Ударом кулака Грека отшвырнул валенок в угол комнаты, словно забыл, что через минуту он снова ему понадобится.
– Капитан! Барахло твой Климов, а не капитан!
Я разжал пальцы, и слоник остался лежать в кармане.
– А ребята довольны, – упрямо сказал я. – Он справедливый. Играет хорошо. И вообще, сделать Что, придумать – он первый. Снежную бабу слепить – тоже он придумал.
Грека едва не повалился от смеха:
– Ну, ехал Грека! Ты даешь, Борька! Снежную бабу! Ой, уморил!
– Не смейся. Рано смеешься. – Я вытащил из кармана пальто газету. – Вот, почитай, какая это снежная баба.
– В газете напечатано? – Лицо у Греки стало серьезным.
Пока он читал заметку, я злорадно улыбался, но потом вспомнил, что там, в конце, вместе с фамилиями Алеши и Марины указана и моя фамилия, и с беспокойством подумал: «Ох, психанет Грека…»
Грека дочитал заметку и почему‑то не «психанул». Помолчал задумчиво, постучал ногтем по широкому верхнему зубу.
– Значит, в хоккей играете?
– Играем.
А он снова постукал по зубу:
– Алешка, значит, капитан?
– Капитан.
– Так‑так… А свет на катке есть?
– Какой свет? – не понял я.
– Вечером горят лампочки?
– Не горят. Мы днем тренируемся.
– Значит, не горят?
– Да откуда там лампочки!
– Хорошо… – Грека поднялся, сходил в угол за валенком. – Хорошо. Это нам и нужно… Ты, Бориска, пойди потренируйся сегодня, а завтра – хватит.
– Опять что‑то задумал? – подозрительно спросил я.
– Шевелится идейка… Еще один урок проведем. Вот какой урок! – Грека сжал кулак. – Слушай и запоминай: сбор назначаю на сегодня, у моего дома. В одиннадцать часов вечера. Только не говори, что поздно, что мамочка не отпустит. Придумай что‑нибудь. За Котькой я сам схожу.
Я вконец встревожился. С трудом сдержал волнение:
– Сказать‑то можешь, что задумал?
– Потом узнаешь. Вечером.
– Нет, тогда не жди меня. Не пойду.
– Как это не пойдешь? Ты член нашего клуба! Забыл?
– Помню. Только все равно не пойду. Мы с Котькой у тебя кто? Пешки? Рабы? Мы так не уговаривались. Не пойду! Может, ты задумал убить Климова.
Грека даже валенком на меня замахнулся:
– С ума спятил! Чокнулся, да?
– Кто чокнулся – неизвестно.
– Ох, и глупый ты, Борька! – Грека вновь опустился на колени и примерил в ременной петле валенок. Остался доволен. – Надо же сказануть такое – убить! Ох, глупый. А дело пустяковое совсем. На катке вашем – лед? Лед. Значит, скользко. Выйдет какой‑нибудь малыш – упадет, разобьет носик. Больно. Заплачет. Кому приятно? А мы лед песочком посыплем. Малыш и не упадет. Еще лучше – золой. Ведерко золы я достану. Беру на себя. Видишь, сколько на себя беру – Котьку, золу… Тебе пустяк остается: прийти в одиннадцать часов к моему дому. Договорились?
Я, когда про песок услышал, опять хотел было заартачиться, да вдруг смекнул: ни к чему это. Наоборот, всякое подозрение нужно усыпить.
– Так бы сразу и сказал, что песочком посыпать. А то прямо напугал меня… Песочком – другое дело. Песочком можно.
– Видишь, как хорошо договорились, – сказал Грека. – А сейчас иди тренируйся напоследок, забивай шайбы. И я на лыжах немножко разомнусь, ведерко захвачу – золы набрать… Не опаздывай…
На этот раз я не кинулся к телефонной будке, чтобы позвонить от имени разведчика «2‑Б». Мое волнение было так велико, что Грека, наверное, и на улицу еще не вышел, а я уже подбегал к Алешиному дому. На бегу бросил взгляд на снежную бабу. Она стояла, как и утром, обворованная, одноглазая. Значит, все еще работают.
В комнате у Сапожковой кроме Алеши я застал двух, девочек и Владика, который пожертвовал красный зонтик. Работа шла полным ходом. На столе сохла готовая лакированная сумка, еще придумали какие‑то модные карманы, серебряные пуговицы… Всего я просто не успел как следует рассмотреть. Взял Алешу за руку и потянул в переднюю, где никого не было. Через секунду вслед за нами вышла и встревоженная Марина.
– Лицо у тебя какое‑то… Случилось что?
– Пока нет. А вот вечером…
Новость, какую я принес, потрясла Марину. Чуть бант на косе не оторвала, пока слушала меня.
– Я считаю, надо милицию предупредить…
– Спасибо, чтоб и меня вместе с Грекой арестовали!
– Ой, верно… Что же тогда делать?
– Спокойно. – Алеша поднял ладонь. – Чего волноваться? Здесь‑то, у себя, да мы сто раз придумаем, как проучить его. Ну и вредина этот Грека!
– Вредина? Ты мягко выражаешься. Да он… – От возмущения бледные веснушки на Маринином носу, мне показалось, даже покраснели. – Да он как диверсант просто. Как враг…
Я вспомнил про слоненка, который лежал в моем кармане, и миролюбиво заметил:
– Это ты зря. Какой он враг? Ну, хулиган, может… А вообще, жизнь у него не сладкая. Отца нет. Мать всегда ругает… – Больше я ничего не сказал о Греке. На другое перевел: – А Владик‑то молодец! Зонтик, смотрю, принес…

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ,
РАССКАЗЫВАЮЩАЯ О ТОМ, КАК ПРОХОДИЛА НОЧНАЯ ОПЕРАЦИЯ, И О ПЕРВЫХ ГРЕШНЫХ ПОДОЗРЕНИЯХ

Маму я предупредил, что, возможно, задержусь у Алеши – нам всякие срочные дела нужно доделать, поэтому пусть не волнуется.
– Когда ты вместе с Алешей Климовым, я спокойна, – сказала мама. – Прекрасный мальчик. А дел у вас сейчас, я представляю, не переделаешь. Молодцы! Ишь что затеяли, в прессу попали! Всем сотрудникам показывала сегодня газету с вашей знаменитой модницей. Завидуют мне: какой, мол, сын растет…
Я видел: мама на эту тему говорит с особенным удовольствием; только что большущее письмо написала папе – тоже, главным образом, о моей выдающейся личности. В письмо она вложила и вырезку из газеты. Врать не стану: мне приятно было, что где‑то в далекой Тюменской области, в глухих лесах и промерзших болотах, отец получит это письмо с газетной вырезкой. Конечно, мне бы и самому пора написать ему, да все некогда. Вот и сейчас. Надо еще у Алеши побывать, а потом, к одиннадцати…
– Мам, я побежал! Давай письмо, брошу по дороге в ящик…
У Марины – там же был и Алеша – я пробыл полтора часа. Снова и снова продумывали план действий. К половине одиннадцатого твердо и окончательно обо всем договорились. На прощание Алеша потискал мою руку, сказал в дверях:
– Не робей, Борей!
– За меня не волнуйтесь. Сами, глядите, не провороньте. А то заснете…
Тогда, под Новый год, Грека с Котькой меня поджидали, теперь к месту сбора первым пришел я. Видно, все‑таки рановато явился.
На улице было пустынно, во многих окнах свет уже не горел. Темным квадратом затаилось и окно Греки. Может быть, на кухне сидит? Я обошел дом, отыскал со двора на третьем этаже окно их кухни. И там черная темнота. Странно…
Тонко посвистывал ветер. Наверное, голые, обледенелые ветви создают этот звук. Днем его не слышно или просто не замечаешь, а сейчас, в тишине, во мраке, когда стоишь один, ветер посвистывает отчетливо, словно зверь вдали завывает. Я поднял воротник пальто, вернулся на улицу…
А если он спит? И думать забыл о своем вредительстве? Ночь ведь. Кому охота в такое время бродить по улицам? Я представил свою мягкую, удобную кровать, как лежу под теплым одеялом, рядом, на тумбочке, – зеленый колпачок лампы, только руку протянуть, нажать кнопку. Тут же – второй том фантастических повестей Беляева. Мама еще не стала бы требовать гасить лампу. Каникулы же…
А что, если наплевать на этого дурацкого Греку, на все его глупые затеи и пойти домой? Хорошо бы… Но нет, нельзя: ведь Алеша с Мариной приготовились, ждут. И позвонить им, чтобы ложились спать, тоже никак нельзя. Вот если бы наверняка знать, что Грека – дома и сны видит, лежа на своем диване… А может быть, за Котькой пошел? Долго что‑то ходит. Сейчас уже, конечно, больше одиннадцати. Ох, сколько ждать еще?..
Я подумывал, не подняться ли на третий этаж, к двери Грекиной квартиры. Вдруг повезет: Грека храпит во сне, и я через дверь услышу его храп… Однако принять какое‑либо решение не успел – в голубоватом свете ламп, развешанных по середине улицы, увидел приближающуюся фигурку человека. Шел он быстро, и я узнал предводителя «Клуба настоящих парней». Но почему один? А Котька?
– Что, не отпустили? – спросил я.
– Слюнявчик! Под охраной мамочки с папочкой! – Грека зло сплюнул. – Днем согласился, обещал пойти, а тут – за порог не ступил. «Спать пора», «Что скажу маме?» Таскался к нему, как дурак!
– По телефону надо было позвонить. Ведь знаешь его номер.
– Морду надо было ему набить! – Грека выставил левую руку в толстой, как боксерская перчатка, рукавице и несколько раз коротко ткнул слабый стволик деревца. – Вот так ему, так! По морде! – свирепо выдохнул Грека и провел длинную серию ударов правой и левой. Мощная серия! С веток задрожавшего дерева посыпалась ледяная изморозь. Я представил на миг: если бы это и в самом деле был Котька? Ух! Трупом свалился бы после такой серии. Мне стало не по себе.
– А я стою, дожидаюсь. Замерз, как цуцик.
– Ты, Борька, парень – будь здрав. Настоящий парень! Не то что слюнявчик этот. – И Грека снова обрушил, тяжелые удары на беззащитное деревце.
– Сломаешь.
– Котьке ребра – это точно! Полтинник попросил у него. Как у человека попросил. Жмется, говорит, нету…
– Мы пойдем или не пойдем? – проговорил я. – Двенадцатый час. Поздно…
Так хотелось, чтобы Грека чертыхнулся и махнул рукой: «А, пропади они пропадом со своим катком! Спать пойду». Но нет, Грека не из тех, кто быстро отступает от своих планов.
– Один момент, – сказал он и поспешно скрылся за углом.
Значит, Котька забастовал. И правильно. Сколько можно терпеть унижения! А Котькин карман Грека окончательно со своим спутал. Неужели Грека и правда пустит в ход кулаки?..
Из‑за угла дома Грека вынырнул как тень. Не, вышел, именно вынырнул. То ходил прямо, а тут согнулся, шаги – лисьи, что‑то к боку прижимает.
– Айда, – шепнул он. – Золу достал – первый сорт. На Ниженку ездил. Там дружок у меня, в своем доме живут. Зола из печки.
Я снял варежку и на ходу пощупал туго набитый гладкий мешочек из прозрачной пленки.
– Как в магазине упаковочка! – хохотнул Грека. – Культурненько! – И снова хохотнул.
«Веселись!» – со злорадством подумал я и предложил:
– Устал? Давай понесу.
Мешочек оказался тяжелый. Надо же, не поленился – на самую Ниженку поехал, в другой конец города. Такую даль тащил. Вот ведь сколько злости в человеке…
Наконец свернули в полутемный, совершенно безлюдный переулок. Последний переулок. Еще метров полтораста – и Алешин дом.
Грека переложил груз на плечо.
– Эх, ехал Грека! И посыпончик устроим! – И тут же добавил шепотом: – Вдвоем будем посыпать, чтобы скорей управиться.
Я не ответил. Мешало волнение. И за Алешу я волновался, а еще сильнее за Марину. Все ли сделают, как надо?…
Вот и наша улица. Пятиэтажный Алешин дом. Поздно как – во всем доме четыре окна светятся. А.что, если не дождались – спать легли?
Мы вошли в тихий, безмолвный двор.
– Темнотища… Порядок, – едва слышно сказал Грека и опустил мешок на землю. – Снимай варежки и насыпай в них… Разбрасывай по всему полю…
Грека что‑то еще шептал в мое ухо, но я уже не понимал, что он говорит. Я все гадал про себя: заметили нас или не заметили?
Хоккейная коробка стояла чуть в глубине двора. До входа с видневшимся над ним фанерным щитом надо было пройти каких‑нибудь пятнадцать – двадцать метров. Эти немногие метры мы преодолевали крадучись, и, наверное, потому скрип снега под ногами казался таким громким и отчетливым. Греку это, конечно, пугало, мне же хотелось, чтобы скрип раздавался еще громче, чтобы его обязательно услышали. Ну, когда же, когда?.. Вот Грека ступил на лед, сунул руку в мешок. И в следующий миг сверху ударил яркий сноп света, по ушам, откуда‑то совсем рядом, резанул длинный заливистый милицейский свисток.
Грека бросил мешок и без оглядки помчался к углу дома. Я – за ним. А сзади все заливался свисток.
Мы пробежали до конца темного и безлюдного переулка. Я сильно запыхался, в груди тяжело бухало, а ноги от усталости просто подкашивались. Вдобавок ко всему где‑то обронил варежку.
Ни погони, ни свистков теперь не было слышно.
Я прислонился спиной к дереву:
– Обожди… Не могу больше.
Грека прислонился к дереву с другой стороны.
– Идиоты!
– Кто идиоты? – не понял я.
– Сторожа! Кто‑кто… Делать им больше нечего – каток по ночам охраняют.
– Там недалеко магазин, – очень к месту вспомнил я. – Наверное, его и охраняют.
– Пускай и сидели бы тогда у своего магазина!
– Может, на коньках захотелось им покататься? – Мне вдруг стало очень весело: в самом деле, разве не смешно – приходит на каток бородатый сторож с ружьем и всю ночь фигуры по обязательной программе на льду выписывает. А вообще здорово получилось, что Грека во всем какого‑то несуществующего сторожа обвинил. Здорово! Жаль только, варежку посеял.
Я принялся вытряхивать на дорогу золу из второй варежки: не пропадать же добру…
Но рано я обрадовался. Грека обернулся назад и, глядя в темный переулок, задумчиво произнес:
– Не пойму – отчего свет сразу загорелся? Все равно как прожектор. Сверху откуда‑то… Откуда? С балкона?
Я выбивал об руку варежку и растерянно молчал.
– Алешка живет на каком этаже?
Не ответить было невозможно:
– На пятом.
– А балкон у него во двор выходит?
– Не знаю, – помедлив, соврал я.
– А не его это работа… – Грека посмотрел на меня долгим и подозрительным взглядом. – Может, кто‑то предупредил его?..
Надо было немедленно давать отпор. И самый решительный. Иначе и выдать себя недолго.
– Знаешь! – Я в последний раз больно стегнул себя варежкой. – Язык без костей, сказать что хочешь можно! Связался с тобой, варежку вот потерял. Совсем почти новые варежки…
– Обожди, – неожиданно оборвал меня Грека. – А не Котька это?.. У Алешки есть телефон?
– Есть, – подтвердил я.
– То‑то он не захотел идти сейчас… Как думаешь?
Можно бы, конечно, капнуть на Котьку. Чего проще. Но все же лучше свалить на сторожа. И честней.
– Ерундистика! И, по‑моему, вовсе не с балкона свет, а с какого‑то столба… – Я надел на левую руку варежку и ворчливо сказал: – Эх, посеял! Жалко. Хорошая была варежка. Теперь правую руку в кармане придется греть… Магазин‑то рядом. Вот сторожа и охраняют…
– Что за напасть такая, – вздохнул Грека. – Не везет нам с тобой. Золу какую добыл, и все прахом.
– Не все. – Я снова повеселел. – Видишь, немножко посыпал.
– Не везет, – убитым голосом повторил Грека и добавил: – Пошли спать…
Не прощаясь, он свернул за угол. Я постоял минуту, другую, и, когда окончательно стихли Грекины шаги, побежал к Алешиному дому. Мешка с золой я не нашел (видно, Алеша с Мариной его подобрали), зато варежку свою отыскал.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ,
В КОТОРОЙ Я ЗЛЮСЬ НА САМОГО СЕБЯ, ЗАТЕМ ОБРЕТАЮ УВЕРЕННОСТЬ, А ГРЕКА ОБЕЩАЕТ «ДОКОПАТЬСЯ ДО КОРНЕЙ»

Как промелькнули оставшиеся дни каникул, я просто не заметил. Беготня, хлопоты, тренировки и, наконец, первая официальная встреча с дворовой командой «Вымпел». Об этой команде мы раньше ничего не слышали – их готовил на своей дворовой площадке совсем в другом районе нашего города настоящий спортсмен‑перворазрядник, рабочий с завода. Крепкие оказались ребята. Мы чудом ушли от поражения. За минуту до финального свистка решающую шайбу провел наш капитан. А паснул Алеше ту решающую шайбу, между прочим, не кто иной, как я. Конечно, найдутся такие, что и пасом это не посчитают, но сам‑то я абсолютно точно знаю, что, если бы не подправил Алеше ту шайбу, он бы на такой скорости мимо пролетел, ни за что бы ему не достать шайбы. А тут все получилось как по заказу. Я чуть выкатил шайбу на бежавшего Алешу, он подхватил ее, прошел к воротам, выманил на себя вратаря, обыграл его и послал шайбу в нижний уголок. Вовремя! Только «Вымпел» начал ответную атаку, тут и свисток. 3:3! Как пишут спортивные комментаторы, «боевая ничья».


Мы этим результатом были очень довольны. Чуть не кинулись обниматься друг с другом. Ведь перед нами те ребята уже две команды разгромили. Таким образом, наша ничья, можно сказать, равна победе.
В письме папе (все же в последний день выкроил вечер написать ему) раздел о хоккее я так и озаглавил: «Ничья, равная победе».
Вообще у меня получилось не письмо, а целое сочинение. Боялся, в конверт не влезет. А ведь не про все еще и написал. Вот какие в этот раз необыкновенные случились каникулы!
Письмо закончил так: «Ты пожелал мне, папа, тринадцать новых друзей. Могу сообщить, что друзей у меня теперь не Тринадцать, а побольше».
Я заклеил письмо, аккуратно очертил на конверте цифры индекса, написал адрес далекой Тюменской области и лег спать. Идти к почтовому ящику не имело смысла: ночью письма не вынимают. Брошу утром, по дороге в школу.
При воспоминании о школе на меня будто холодком дохнуло. Кончились каникулы. Как‑то завтра будет в школе? От волнения перевернулся на левый бок, к стенке, но лишь ми‑нуту‑две, не видя, рассматривал желтые цветочки на голубых обоях – снова перевернулся на правый бок.
Да, новых друзей прибавилось немало, только ведь и враг появился. Вернее, появится. Завтра. Это уж наверняка. И какой враг! Пожалуй, напрасно все же тогда не покрасили вместе с другими и Грекину парту. А все оттого, что храбрость решил показать. Плевать, мол, на Греку, не боюсь… А разве это так? Ведь боюсь, трушу.
Попал в катавасию! Выход, правда, можно найти. Конечно, можно: просто надо прийти в класс раньше всех и перетащить Грекину парту к самой стенке, в третьем ряду. Там никто не сидит. А ту парту, чистенькую, поставить для Греки.
Я принялся в деталях обдумывать, как все это лучше проделать: будильник завести на семь часов и сразу бежать… Нет, поздно, для страховки еще прибавить минут пятнадцать. Повозиться придется немало. Если бы вдвоем перетаскивать, парту – тут и волноваться не о чем. А как одному? Поднять – сил не хватит. Остается – тащить между рядами‑Но опять же неудобство: проход узкий, парта не пролезет, Надо сдвигать оба ряда парт…
Мысленно я наконец проделал всю эту многоходовую комбинацию и уже откинул одеяло, чтобы идти за будильником, но вдруг замер и как‑то весь сжался, мгновенно пораженный собственным малодушием, беспринципностью, а проще сказать – трусостью. В самом деле, какими глазами посмотрят на меня Алеша, Марина? А я сам… Как смогу уважать себя? Мне сделалось жарко, меня поразило, что минуту назад я> так хладнокровно и тщательно обдумывал план, который № назвать‑то нельзя иначе, как предательский. И что собирался предать! Подумать страшно – радость свою хотел предать, гордость за то, что сумел в конце концов преодолеть, себя.
Решительно и зло натянул я на голову одеяло, закрыл глаза и, будто кому‑то постороннему, приказал: «Спать! Ни о чем не думать!»
Не думать. Это можно было приказать, но выполнить… Не помню, как и когда заснул – во всяком случае, было уже поздно, – а вот проснулся, словно по будильнику, без четверти семь.
Меня это даже рассердило. Отвернулся к стенке, закутался потеплее, но сон уже отлетел, и напрасно я убеждал себя, что есть еще время поспать, понежиться, – мысли вновь и вновь возвращались к тем минутам, когда войду в класс, когда один на один окажусь с Грекой…
На улице потеплело, шел густой, прямой снег. Снегу за ночь навалило много, сейчас его спешно убирали. Шаркали лопатами дворники, суетились машины. Я с интересом понаблюдал, как снегоуборочная машина, плавно двигая стальными ладонями, ловко выхватывает из кучи снега большие пригоршни его и подает на бегущую ленту транспортера. Минута – и огромная куча перекочевывает в кузов самосвала.
Я не торопился. Лишь проводив вторую доверху заваленную снегом машину, вспомнил о письме. К почтовому ящику пришлось сделать изрядный крюк. Я шел, размахивая портфелем, перепрыгивал через сугробы. В свете ярких ламп сплошной стеной падал снег.
Письмо в этот день я опускал первым – под синим почтовым ящиком не было видно ни одного следа. Высокой шапкой снег лежал и на самом ящике. Я снял варежки, сунул в щель письмо, затем сгреб с ящика пушистую шапку ладонями, скатал крепкий снежок и, прищурив глаз, пульнул его в фонарный столб. Надо же, снайперский бросок! Точно в столб. Лишь брызги по сторонам!
Я заспешил в школу. Мне даже захотелось скорее, тотчас же, увидеть Греку.
Но сам Грека сегодня, как видно, не торопился показываться в классе. Почти все ребята собрались (пришли пораньше, соскучились за каникулы), а хозяин предпоследней парты в первом ряду был еще где‑то в пути.
Странную парту в дальнем углу класса заметили не сразу. А когда заметили, то всяческим догадкам и толкам, казалось, не будет и конца. Разумеется, Алеша с Мариной и виду не подавали, будто им что‑то известно. Они вместе со всеми удивлялись, делали большие глаза.
Я тоже стоял среди ребят. и громко, старательно ахал, охал. Я с трудом сдерживал улыбку: показать бы ребятам подметки моих ботинок – сразу бы догадались, чья это работа. Однако никому и в голову не приходило заподозрить меня. Еще бы, Грека за меня готов любому шею свернуть – лучший друг и защитник. Уж если кто и точит на Греку зуб, то, конечно, не я. Так считали ребята.
Все сходились на одном: кто‑то специально насолил Греке. Но кто? Когда? И как проник в запертый класс?..
Да‑а, было отчего поломать голову…
Котька (он тоже не спешил, в класс пришел минут за пять до звонка) стоял возле своей парты и лишь растерянно хлопал глазами. Я‑то хорошо понимал, чему он удивляется. Увидев меня, Котька сунул портфель‑в парту и сделал незаметный знак, чтобы я отошел.
У меня мелькнула озорная мысль: открыться Котьке – очень уж вид у него был оторопелый, просто обалдел человек от изумления, но я все же не решился доставить себе такое удовольствие.
– Сам ничего не понимаю. – Я широко развел руки и скорчил преглупую рожу. – Ладно, покрасили. Хорошо. Но почему вашу…
– Будто нарочно. – Котька с тоской посмотрел на свою предпоследнюю парту в углу, а потом испуганно спросил: – Еще не приходил?
– Пока нет. – Я взглянул в окно. И тут же едва не вскрикнул: – Идет!
Через заснеженную улицу к школьным воротам торопливо шагал Грека.
Побледневший Котька секунду глядел на него и вдруг вцепился в рукав моей куртки:
– Слушай, а если пересяду на его место?
– А он – на твое?.. Правильно! – одобрил я. – Все не так будет злиться…
Котька еще не успел переложить портфель в Грекину половину парты, а высокий сугробик на карнизе окна уже скрыл от моих глаз знакомую фигуру. Я приподнялся на носки, вытянул шею – поздно. В эту секунду Грека, наверное, входит в гардероб, на ходу сбрасывая пальто. Через минуту будет здесь.
Что делать? Как вести себя?.. Оказывается, к этому я не был готов. А секунды бегут… Я шмыгнул к своей парте. Сижу, оцепенел, взгляда от двери не отрываю.
Минута. Вторая пошла… Где же он? Снова открылась дверь. Я больно вцепился пальцами в собственные коленки. Но нет, это Марина. Мел принесла из учительской. Марина улыбнулась. Не просто улыбнулась, а мне. Специально. Я это видел. Под стеклами очков глаза ее на миг сузились, словно подмигнули мне – дружески и спокойно. И вдруг я понял: это Грека должен дрожать и бояться.
Выскочив из‑за парты, я поспешил к двери. Греку увидел в конце коридора. Странно: от его торопливости не осталось и следа. Шел медленно и, похоже было, чего‑то выжидал. Ага, трусит!
Увидев меня, Грека прибавил шагу.
– Ну, как там? – тихо и настороженно спросил он и показал глазами на дверь класса. – Директор там? Шумит?
– Иди, не бойся. Парты без нас снова покрасили.
– Да ну! – вырвалось у Греки, и уголки губ его поползли к ушам. Не иначе как от радости. – Когда покрасили? Кто?
– Я почем знаю.
– Значит, тихо пока?
– Пока…
– Все равно станут допрашивать… Пускай! – Грека с облегчением засмеялся. – Попробуй докопайся теперь.
– Не радуйся… – Я словно занес над Грекой ушат холодной воды. Оставалось вылить воду. И я сделал это: – Кажется, уже докопались…
Он испуганно вытаращил глаза.
– Твою парту оставили, как была. Все покрасили, а твою…
Громкий школьный звонок будто толкнул Греку к дверям класса. Я поспешил за ним.
Греку встретила настороженная тишина. Кто‑то, видно, успел сообщить, что он идет. Грека прошел в угол класса, несколько секунд с недоумением рассматривал изуродованную половинку парты, за которой сидел Котька.
– Здравствуй, – заискивающе сказал Котька и добавил: – Я здесь буду сидеть, ладно?
Грека не ответил. Молча сел рядом…
Во время урока я не раз украдкой оглядывался на Грекину парту. Он сидел мрачный, губы закушены, смотрит прямо перед собой, в пустоту. А незадолго до звонка я оглянулся и встретился с ним взглядом. Смотрел на меня Грека внимательно, вприщурку. Мне как‑то не по себе стало.
На переменке Грека велел, чтобы я и Котька «топали» за ним. В конце длинного коридора он шугнул третьеклассников‑филателистов, которые с альбомчиками в руках успели занять место на подоконнике. Обождав, когда испуганные ребятишки ретируются, Грека угрюмо обвел нас взглядом:
– Ну, кто и как соображает об этом деле?
А какого «соображения» можно было ждать от Котьки – только пожимал толстыми плечами да вздыхал. И я ничего другого позволить себе не мог. Правда, минутой позже я осторожно спросил:
– А ты хорошо помнишь, что дверь в классе запер тогда?
– Как же не помнить! Еще и подергал – крепко ли. Точно помню, запер. И не об этом речь. Почему, скажите, парту мою не покрасили? Только мою почему‑то… Ну?..
Пауза была тягостной. Вопрос Греки висел, как тяжкий меч. Я попробовал пошутить:
– Загадка второй половины двадцатого века.
– Брось! – перебил Грека. – О деле спрашиваю. – И опять воткнулся в меня глазами. – Ну?..
– Ты, Грека, глазищами меня не буравь. – Я старался говорить спокойно и веско. – Ключа ведь у меня, сам знаешь, – не было…
Сказал я это и с преувеличенным вниманием принялся смотреть на сетку падавшего снега. Долго смотрел. А Грека не сводил настороженных, прищуренных глаз с меня.
– Не пойму, про что говоришь?..
– А ты про что? Не я ли с Котькой, хочешь сказать, перекрашивали парты?.. Но ключа‑то, который подходит к нашему классу, не было у нас. Коть, ведь не было у тебя ключа?
– Да ты что! – Котька испуганно замахал руками. – Откуда у меня.
– Борька, – выдохнул Грека, – дождешься – схлопочешь горячего! На что намекаешь?
Эх, наступать, так наступать!
– Ни на что не намекаю. Только сам подумай: странно получается – ни директор в класс не пришел, ни завуч. И нашей Иринушки пока не видно. А уж они, будь уверен, давно прибежали бы. А так будто никто ничего не знает, ничего не слышал. Тишь, благодать.
Грека нахмурил рыжеватые брови, с минуту – не меньше – насупленно смотрел в окно. Потом покосился на Котьку, спросил выжидательно:
– Слушай, а чего это на мое место вдруг сел?
Котька виновато сказал:
– Думал: тебе лучше будет. На этих корябах писать замучаешься. Сейчас писал, знаешь, как неудобно…
– Ну вот, забирай с моего места сумку и садись, где сидел. Благодетель!
– Как хочешь, – вздохнул Котька.
– Да, – вспомнил Грека, – ну‑ка, объясни, почему тогда днем обещал пойти на операцию, а вечером отказался? Может, нарочно не пошел? Специально?
– Почему нарочно? Мама не пустила. А я хотел…
– «Не пустила»! – передразнил Грека. – «Хотел»! – Он вдруг ухватил Котьку за подбородок и повернул его лицом к себе. – А если все врешь? Говори!
Грекины цепкие пальцы ухватились крепко. Розовый пухлый подбородок Котьки даже побелел. А сам он скривился от боли. Ответить Котька не успел – дали звонок.
– Бежим! – сказал я. – Сейчас – Ирина Васильевна!
В класс вошли вместе с классной руководительницей. Она довольным взглядом обвела ряды голубеньких парт, учеников, замерших на местах, и в уголке ее рта желтой искоркой блеснул золотой зуб.
– А ведь правда красиво! – Ирина Васильевна погладила рукой блестящую парту, почти примыкавшую к учительской кафедре, и раскрыла журнал. – В таком классе и учиться приятней. Глядишь, и отметки у нас теперь будут получше. Как считаете, а? Командир?
– Постараемся, – пообещал Алеша.
– Кто дежурный? – оглядев ребят, спросила учительница. – Ты, Саша?
Наш лучший ученик Саша Миронов, который отличался серьезностью, точностью и немногословием, сказал с места:
– Отсутствующих в классе нет. Происшествий тоже нет. – Но все же и немногословный Саша не мог умолчать о том, что вызвало столько волнений и догадок. Он чуть улыбался и со скрытым смыслом добавил: – Я имею в виду, что нет особых происшествий…
Ирина Васильевна сразу насторожилась:
– Можешь яснее?
– Попытаюсь, – не совсем серьезно ответил серьезный Саша. – В общем, какой‑то таинственный незнакомец на Грекиной парте сплясал чечеточку…
Ребята, конечно, с большим любопытством ожидали, что скажет об этом странном происшествии учительница. Когда она разглядывала Грекину парту, то некоторые даже со своих мест повскакивали:
– Действительно… – с удивлением проговорила она, – кто‑то сплясал… – А потом, заметив, с каким настороженным вниманием все смотрят на нее, весело добавила: – Нет, Саша, я не согласна, это не чечеточка. Скорее буги‑вуги.
Мне до того понравилось, как она это сказала, что я громко засмеялся и сострил:
– Танец пришельца из космоса!
– Ага, из космоса! – возразил кто‑то из ребят. – Сам Грека, наверно, и сплясал.
– Кто?! – Щеки и шея у Греки покраснели. Он сжал кулаки. – Вот, смотри глазами! – Он поднял ногу. – Гладкие подметки. А тут – следы с гармошкой. Надо посмотреть, у кого с гармошкой.
В ту же минуту почти все принялись поднимать и показывать ноги. Один я сидел словно окаменелый. Неужели хочет продать меня?.. Ну и хитрец! Гиена! Как повернул… Я со злостью взглянул на Греку.
– Ребята! Ребята! Кончайте цирк! – потребовала Ирина Васильевна. – Никакого следствия знатоков вести не будем. Начинаем урок.
И снова, едва прозвенел звонок на перемену, мы выскочили за дверь и – мимо классов, мимо длинного ряда стенных газет – устремились в конец коридора. Во мне, будто Везувий, поглотивший Помпею, клокотало справедливое негодование.
– Ты что же, – накинулся я на Греку, – продать меня захотел! Выходит, я – главный злодей, хулиган, а ты – невинная овечка…
Но, видно, и у Греки злости накопилось – больше некуда. Эта «невинная овечка» вряд ли прошла бы мне даром. Хорошо, что именно в этот момент поблизости проходил Алеша. Я, разумеется, понял, что Алеша совсем не случайно оказался поблизости. И я был благодарен ему. Грека, хоть и позеленел от злости, но «овечку» скушал. Лишь желваки на скулах округлил и прошипел мне в лицо:
– А ты сам хорош, шутник‑сатирик! Я тебе покажу пришельца из космоса! Врежу по карточке – забудешь про шутки…
Наверное, со стороны можно было подумать, что у нас вот‑вот начнется потасовка. В следующую минуту – опять же не случайно – и Марина подошла к Алеше. Видно, очень волновалась за меня.
Мы еще поспорили немного. А потом Грека скосил глаза на Алешу с Мариной, стоявших возле сатирической газеты «Еж», и тоном приказа распорядился:
– Ладно, хватит болтовни! Разговор будет в другом месте. Жду вас сегодня в 16.00. У меня обо всем и потолкуем. Без помех. Потолкуем! – угрожающе повторил Грека. – Если головоломку самого адмирала Макарова раскумекал, то и здесь до корней докопаюсь. И не вздумайте не прийти! Головы пооткручиваю

Категория: Мои статьи | Добавил: popowsas2015 (29.07.2018)
Просмотров: 14 | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
avatar