Владимир Андреевич добряков - Недолгие зимние каникулы главы 5 - 9

ГЛАВА ПЯТАЯ –
ОБ АЛЕШИНОМ ИЗОБРЕТЕНИИ, НАХАЛЬНОЙ МАРИНКИНОЙ КОСИЧКЕ И СНОВА – О ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ВОЛЕ

Просто дышать воздухом мне показалось неинтересным. И во дворе делать было нечего. Ребят – никого. Наверное, по телевизору какой‑нибудь фильм показывают или хоккейный матч.
Я вышел со двора. Наша улица Мечникова – не центральная улица, и движение здесь небольшое. Лишь за домом 48, где живет Алеша, поперек нашей улицы одна за другой бегут машины и автобусы – там основная магистраль города.
В ту сторону я и пошел. Я еще не был уверен, что иду туда не случайно. Просто у меня мелькнула мысль: хорошо бы увидеть Алешу и как‑то предупредить его, чтобы он, в случае чего, сказал моей маме, будто я был у него и играл в шахматы. Разве мама не может повстречаться с Алешей на улице? Сколько угодно. И тогда… Ведь так и сказала, что непременно поговорит с ним.
Конечно, просить Алешу о таком обмане и как‑то все объяснить ему – не легкое дело. Я даже не знал, решусь ли на это. Ну ладно, пускай не решусь. Главное, мне хотелось почему‑то увидеть Алешу. Вот хотелось, и все.
Алеша был дома. По телевизору в самом деле показывали какой‑то фильм. В комнате, освещенной сиреневым светом экрана, сидели два его младших брата, бабушка и отец. А сам Алеша «опять в мастерской над чем‑то мудрит». Так, выразилась его мама, это она открыла мне дверь.
«Мастерской» у них называлась малюсенькая комнатка, которая в других квартирах, где я бывал (да и в нашей тоже), зовется обыкновенной кладовкой. В этих кладовках пылятся старые вещи, чемоданы, давно прочитанные журналы. Здесь же никаких журналов и старых вещей не хранили. Здесь стоял невысокий верстак с писками и обрезком трамвайного рельса. Над верстаком, вдоль стены, на двух полках лежало много всякого инструмента – отвертки, зубило, клещи, молоток, набор напильников и еще большой набор сверл, торчавших из гнездышек в длинном деревянном бруске. И против каждого гнездышка – размер: «1», «1,5», «2»…
Однажды, в прошлом году, я заходил в Алешину мастерскую и потому сейчас уже не так, как в тот первый раз, поразился этому царству красивого, блестящего металла. Но все равно дух захватывало.
– Садись, – Алеша показал на табуретку. – Видишь, какую машину изобретаю.
На аккуратно отпиленной дощечке, размером с тетрадку, в дырчатых стойках от конструктора была закреплена ось с железным колесом на конце. Большая часть колеса была заклеена голубой полоской изоляции. Алеша занимался тем, что пристраивал к колесу какие‑то тонюсенькие упругие пластинки.


– Что это будет?. – с любопытством спросил я.
– Переключатель для елки. Чтобы красные загорались лампочки, потом – зеленые, синие… Принцип понимаешь?.. Очень просто: колесо поворачивается – включает щетки с цепью красных лампочек, отключает их, потом…
И правда, очень просто. Я сразу понял.
– А кто будет колесо крутить?
– Можно вручную. А лучше приспособить микромоторчик. Чтобы автоматически загорались. Боюсь только, потянет ли моторчик.
– А пусть щетки еле‑еле касаются, – посоветовал я. – Чтобы трение было минимальным.
– В том все и дело. Тонкая работа. Думал, до кино успею, а вот до сих пор копаюсь.
– Иди смотри. Потом доделаешь.
– Да ну! – отмахнулся Алеша. – Скоро половина фильма. И не люблю бросать дело. Начал – должен закончить.
– А если бы шел очень‑очень интересный фильм? – даже рот открыл, так мне хотелось услышать, что скажет Алеша.
– Ну и что с того! У меня тоже интересное дело. Вот как пристроить сверху третьи щетки?
Неопределенность Алешиного ответа меня не устраивала. Я продолжал допытываться:
– Скажи, а если бы ты занимался делом, которое тебе совсем не интересно?
– Да что ты пристал: «интересное, неинтересное»! Щетку вот не знаю, как закрепить…
Я взял с верстака штангенциркуль и придавил им свой римский нос.
– Все‑таки сильная у тебя воля.
– Что? – Алеша повернулся в мою сторону. В его глазах четко горели крохотные желтоватые абажурчики настольной лампы. Казалось, он силился сообразить, о чем я говорю. Потом до него дошло. От глаз пробежали смешливые лучики, а черные ресницы затенили огоньки. – Какая там сильная! Обыкновенная воля. Вот Кибальчич был, изобретатель, это воля! Его к смерти приговорили, казнить должны, а он схему реактивного двигателя рисовал. Мы, наверное, охотно поговорили бы о жизни этого замечательного человека (я тоже читал о нем), но Алеша снова занялся переключателем. Он морщил лоб, постукивал пальцем по верстаку, словно это помогало ему думать, и все повторял:
– Щетки, щетки… На железном угольнике?.. Тогда изолировать надо… А если мостик?.. Обожди, зачем? Это же просто: прибить рядом стойку. Деревянную. А на нее – щетки! Гениально! – Алеша радостно улыбнулся и подмигнул мне. – А ты говоришь – кино!
Я воспользовался тем, что у него такое хорошее настройте, и спросил:
– Как ты думаешь, если у человека слабая сила воли, может он совершить героический поступок? Ну, пусть не героический, просто очень такой решительный поступок.
Алеша прищурил глаз, подумал.
– Вроде бы не должен… Нет, не должен. Не сумеет.
– Не сумеет… – глухо повторил я. – Да, ты, конечно, прав. – Эти последние слова я произнес уже самым равнодушным голосом – боялся, что Алеша может заподозрить, будто речь идет обо мне. А ведь я, когда спрашивал, про себя думал. И потому согласиться с Алешей мне было нелегко. Но как, в общем, не согласиться? Какого героизма можно ждать от труса? Правда, окончательным трусом я себя не считал. Но ведь сегодня с Грекой все‑таки вел себя как трус. Неужели как трус?..
Если бы у Алеши голова не была занята всякими стойками и щетками, то вопросы мои, возможно, показались бы ему подозрительными. А сейчас Алеше было не до того. Поставил на верстак ящик с планками, тонкими реечками, обрезками фанеры и стал копаться в нем.
В передней позвонили. Алеша прислушался.
– Вроде Марина… – Мне показалось, что Алеша улыбнулся.
– А чего ей надо? – недовольно спросил я.
– Ей‑то? – уже совсем открыто улыбнулся Алеша. – Ей всегда что‑нибудь надо.
Я чуть приоткрыл дверь, совсем малюсенькую щелочку сделал. И правда: в колеблющемся свете экрана узнал Сапожкову. В эту секунду она чем‑то напоминала марсианку. Очки голубым сиянием отливают, а косы как гофрированные трубки от шлемофона спускаются. И голос Маринки я узнал:
– Третий день телевизор барахлит. Как автомат – сам выключается, сам включается… Досмотрю картину у вас… А где Леня?..
Я придавил пальцем дверь. Картину пришла смотреть! А сама скорей: «Где Леня?»
Мои подозрения не были напрасными. Через минуту дверь в мастерскую открылась, и Маринка, увидев меня, сделала под очками большие глаза:
– И ты здесь?
– А ты тоже здесь? – не без ехидства спросил я и ворчливо добавил: – Конечно, только третьего человека здесь и не хватает! Ужасно просторный зал!
– Ничего, – миролюбиво проговорил Алеша. – В тесноте, да не в обиде. Верно ведь? – И посмотрел на меня.
– Какие могут быть обиды! – Я поднялся со стула. – Прошу, Сапожкова, садись.
– Спасибо, – сказала Маринка, – не хочу. Целый час сидела у телевизора. Надоело.
– Значит, опять барахлит ваш инвалид? – спросил Алеша.
– Папа говорит: лампа состарилась. Какая‑то эмиссия нарушилась.
– Это точно, – подтвердил Алеша. – Надо было постучать по лампе.
– Стучал папа. Поработает пять минут – опять гаснет.
Меня так и подмывало опросить Маринку, отчего же она сейчас не смотрит кино, а сюда заявилась. Но не спросил, удержался.
Алеша между тем принялся шутливо рассказывать Маринке, над какой великой проблемой ломает тут голову.
Я заметил, что с появлением Маринки он как‑то оживился, чаще улыбался, даже меня принялся расхваливать:
– Боря помогает мне. Идеи ценные подкидывает… А вообще, мы тут любопытные проблемы решаем. Философские, можно сказать, проблемы…
– Они у вас не очень секретные? – спросила Маринка.
Я подумал, что Маринку, пожалуй, лучше бы не посвящать в наш разговор: у нее ушки на макушке, сразу может скумекать, что к чему, но было уже поздно:
– Вопрос стоит так: способен ли безвольный человек на решительные, героические поступки?
– Ничего себе философия! – Маринка с усмешкой тряхнула головой, и конец ее косы, перевязанный ленточкой, затрепыхался перед самым моим носом, а какой‑то загнутый, нахальный волосок даже в ноздрю заглянул. Я чихнул. – Будь здоров! – сказала Маринка и подозрительно, сверху взглянула на меня. – А почему, собственно, сей глубокомысленный вопрос стал предметом обсуждения ваших выдающихся личностей?
От удовольствия, что Маринка завернула такую мудреную фразу, Алеша крутанул колесо переключателя.
– А вот, – кивнул он на меня, – Борис интересуется.
– Интересуется? – Маринка с еще большим подозрением уставила на меня продолговатые стекла очков.
Чтобы выиграть дорогие секунды, я с раздражением сказал:
– Ты не могла бы свою косу вместе с бантиком оставить дома? Как ядовитый спрут, витает перед лицом.
– Боря, у тебя не в порядке нервы. – Она переплела косы и стянула их под своим остреньким подбородком. – Ну?..
Я догадывался, что значит это «ну». Но теперь оно не застало меня врасплох.
– Один богатый промышленник приходит однажды к знаменитому профессору Джойсу и говорит: «Я готов подписать чек на сто тысяч долларов, если вы сможете, профессор, заменить мою слабую силу воли на волю непреклонную, железную». Джойс посадил его в кресло, приставил к затылку электронную пушку и дал напряжение. «Хорошо, – сказал он, – подписывайте чек. Вашу волю я могу изменить».
Алеша, как держал квадратный чурбачок в руке, так и замер. И Маринка слушала с интересом.
– Фантастический роман? – спросила она. – Как называется?
Названия я придумать не успел, и потому, не задумываясь – сочинять так сочинять! – соврал:
– Названия не знаю. Обложки нет.
– На последней странице посмотрел бы.
– И последней страницы нет. Так зачитали, что половина книги осталась. Роман о силе человеческой воли. Не оторвешься!
– Ну и как, изменил его волю профессор Джойс? – Алеша не на шутку заинтересовался моей бредовой выдумкой.
– Спрашиваешь! Десять сеансов особого гипноза, и промышленник сделался человеком гигантской силы воли.
– Забавно, – Маринка наморщила носик с двумя рыжими родинками, – зачем было тратить сто тысяч? Пошел бы в аптеку, там за десяток копеек дадут такие таблетки – проглотишь, и ничего не страшно.
Алеша взглянул на Маринку и закивал:
– Да, есть такие таблетки. Спортсмены за границей иногда их принимают. Допинг называются. На Олимпийских играх врач даже специальный анализ делает – не принимал ли спортсмен допинг. Если принимал – снимают с соревнований.
– Знаю, – сказал я, – читал. Но это совсем другое. Это – изменить волю на всю жизнь.
– А я думаю, что волю можно изменить и без всякого гипноза. И бесплатно. Не надо тратить такую кучу денег.
– Вообще я тоже так считаю, – сразу согласился Алеша с Маринкой.
Тогда я пошел в наступление на них обоих:
– А вы свой рост можете изменить? А цвет глаз можете? Или цвет кожи? А‑а, – победно протянул я, – то‑то! Так же и волю невозможно изменить. Человек с ней родится.
– Глупости! – Косы Маринки развязались и снова угрожающе затрепыхались перед моим лицом. – Глупости! Если я, допустим, захочу, то изменю свою волю! Заставлю!
– А вот и попалась! – Я захлопал в ладоши. – Как ты можешь себя заставить, если у тебя пока нет воли?.. А‑а, попалась!
Маринка и Алеша переглянулись. «Переглядывайтесь! – подумал я. – Крыть‑то нечем!»
– Нет, все равно можно! – Маринка упрямо тряхнула головой, и я опять чихнул. – Извини, пожалуйста. – Она снова стянула косы в узел. – Надо понемножку тренировать волю. Как спортсмены тренируются. Многие годы.
– Правильно, – поддержал Алеша. – В один день сильным не станешь. А за год, если очень захочешь, можно ого какие мускулы накачать! Тренировка – это тебе посильнее любых таблеток и гипноза.
Пока мы спорили, фильм закончился, и в дверях мастерской появились коренастые Алешины братишки.
– Что вы тут делаете?
– Вот‑вот, – строго сказал Алеша, – вас тут, действительно, только и не хватает!
– Ну, мальчики, – заторопилась Маринка, – проболтала с вами, побегу ужинать.
– И мне пора, – с беспокойством проговорил я. – Мама тоже, наверно, ждет…
В передней я надел пальто.
– Заходи, – сказал Алеша. – Обязательно заходи. Поболтаем. Теперь времени много свободного – каникулы. И если что понадобится, приходи. К нам весь подъезд ходит. У кого ручка от кастрюли отвалилась, у кого ключ потерялся… А чего ты утром вместе с нами не пошел?
– Да так… – Я не знал, что ответить.
– С Грекой, что ли, куда пошли?.. Я сегодня просто главам не поверил, когда он в школу заявился. А работал как! Больше всех парт выкрасил. Молодчага!
Алеша говорил, а я в это время надевал шапку, завязывал шарф и не смотрел на него. А то и не представляю, как бы смотрел Алеше в глаза.
– До свидания, – тихо сказал я.
– Заходи! – снова напомнил Алеша.
Только на улице я подумал, что так и не предупредил Алешу насчет моей мамы. Да и как было просить об этом?

ГЛАВА ШЕСТАЯ,
В КОТОРОЙ РАССКАЗЫВАЕТСЯ О ГРЕКЕ, ЕГО ХИТРОЙ ЗАГАДКЕ И О ТОМ, КАК МНЕ СРЕДИ НОЧИ БЛЕСНУЛА СПАСИТЕЛЬНАЯ ИДЕЯ

Со мной уже бывало такое, что просыпался среди ночи. Последний раз – совсем недавно. Мама рассказывала, будто я вдруг начал искать ночью свои тапочки. Шарю рукой по полу и все повторяю: «Где тапочки? Где тапочки?..» Мама даже из своей комнаты услышала. Пришла, зажгла свет и говорит: «Вот они, под кроватью». Я нащупал наконец тапочки и тут же снова улегся на кровать. Но я ничего этого совершенно не помню. Мама рассказывает, а мне просто не верится и смех разбирает. Хотя мама и говорит, что глаза у меня были открыты, но все это я делал, наверное, во сне и не просыпался. Иначе бы должен помнить.
А сегодня по‑настоящему проснулся. Потому что все помню. Проснулся – сколько времени было, не знаю – и лежу. И спать ничуточки не хочется. Смотрю в потолок, на бледные полосы света (под окном, на столбе, горит фонарь), и. о чем только не думаю, не вспоминаю! Ну, а больше всего, конечно, про вчерашний день.
И еще необыкновенно ярко, во всех подробностях – будто не в потолок глаза пялю, а сижу в темном зале и смотрю на экран, – припомнилось мне первое сентября, когда наши ребята, счастливые и взволнованные, впервые после каникул собрались на школьном дворе. В этой радостной суматохе я тогда и увидел Греку. Он так и представился: «Грека». Подошел к нам – куртка на все пуговицы расстегнута, ремень широкий, морской, пряжка сияет золотом.
– Други, – сказал смело и независимо, – это шестой, что ли? Бэшки?
– Мы самые. – Алеша с интересом оглядел незнакомого парнишку.
– Ну, порядок! Компания ничего, подходящая, будем вместе учиться. Давайте знакомиться: Грека.
Грека. Вот так имя! Мы глазели на новенького и не знали, верить ему или не верить.
Наш командир класса Алеша (хоть тогда, в новом году, еще не выбирали его, но все равно считали командиром) переспросил:
– Грека? Это как понять?
– А так и понимай. – Новенький с усмешкой прищурил «вой и без того узкие глаза. Потом одним пальцем ловко подвинул кепку на затылке вверх, и козырек его косовато осел почти на самые брови. – Ясно? Так и зовите: Грека. Между прочим, щелчком убиваю человека.
Все видели, что он просто хвастается, цену себе набивает, но верно было и то: парень здоровый, плечистый, и ростом ни с кем из наших ребят его не сравнить. Стоит Алеша перед Грекой – и как раз по бровь ему, по надвинутый козырек. А козырек – узенький, черным лаком отливает. Я сразу подумал: на шпану похож. И вот еще о чем подумал с тревогой: неужели командир смолчит? Не смолчал Алеша. Сказал спокойно, но с нажимом, будто предупредил:
– Ты насчет человека не спеши. Это тебе не муха.
Грека ноздри раздул и командира взглядом словно насквозь прокалывает.
Мы застыли. По всему виду этого новенького в кепочке – чувствовалось: он к такому отпору не привык и сейчас лишь выгадывает секунды, решая, как поступить дальше. И на ребят покосил взглядом, будто оценивая силы. Чем бы все эта кончилось, трудно сказать – Маринка вмешалась. Она подскочила к ним и даже зачем‑то букет цветов подняла, словно собиралась этим букетом стукнуть Греку по макушке.
– Ты чего задираешься, длинный! Гляди, только явился и свои порядки устанавливает! Не смотри, что здоровый вырос, думаешь, силы на тебя не найдется? Да мы, девчонки, сами захотим – отколотим тебя! Девочки, – обернулась она к подружкам, – правильно я говорю?
Девочки промолчали, лишь захихикали между собой, а Маринка, тряхнув букетом, воинственно добавила:
– Вот видишь: пух‑перья полетят!
Это точно: за Алешу она бы одна на кого хочешь кинулась.
Алеша улыбнулся и примирительно сказал:
– Так что давай лучше без щелчков. Мы этого не любим.
– А если по уговору? Если заслужил? – Грека снова сдвинул кепочку на затылок.
– Как по уговору? – не понял Алеша.
– А просто. Знаешь скороговорку: «Ехал Грека…»?
– Кто ж не знает!
– Ну, говори. Не ошибешься – мне в лоб закатаешь. Не так скажешь – тебе достанется.
Щелчки – это все же лучше драки. Алеша набрал в грудь воздуха и, точно пулемет, выпалил длинную очередь:
– Ехал Грека через реку. Видит Грека – в реке рак. Сунул Грека в реку руку – рак за реку Греку цап!
Ребята засмеялись. А Грека устрашающе заложил средний палец между большим и указательным:
– Вот и заработал. «За реку – цап!» Подставляй коробок… Да не бойся. Щелчок в пять процентов силы.
– Бей как хочешь, – Алеша не желал никакого снисхождения. – Ошибся – значит, ошибся.
– Тогда десять процентов. Не обижайся…
Широкий выпуклый лоб Алеши сразу покраснел. Но командир не поморщился, только губу прикусил. Зато Маринка‑выручалка сердито закричала на Греку, будто он не Алешу, а ее треснул по лбу своим длинным пальцем:
– Чокнулся! Так лупить!
– И ты захотела? – невозмутимо спросил Грека.
– Поглядим, кто кого! – Портфель и букет Маринка подруге дала подержать – так ей не терпелось треснуть противного новенького по лбу. Только и она на последней строчке споткнулась.
– Так и быть, помилую тебя. – Грека усмехнулся. – Слабый пол… Кто следующий?
– Обожди! Девчонок за людей не считаешь? – Маринка откинула назад косу, сняла очки, а руки скрестила за спиной. Будто на казнь идти собралась. – Бей!
– Сама просишь. Пожалуйста. – Грека опять не спеша заложил длинный согнутый палец, и я почувствовал, как рука моя изо всей силы сжала ручку портфеля. – Два процента, – объявил Грека и без всякой жалости щелкнул Маринку чуть выше пушистых напрягшихся бровей.


После этого Грека зарумянил щелчками лбы у Мити Голубева, Котьки Зуева и даже у нашего отличника Саши Миронова. Причем Саша спорил, не соглашался и толково доказывал, что проговорил все точно и в темпе. И правда: мы тоже не заметили у Саши хоть какой‑то ошибочки. Но Грека упрямо утверждал, что ошибка все же была. И если он врет, то пусть ему потом в десять раз больше набьют щелчков. Тогда опять вызвался Алеша. Он тоже протараторил без единой запинки, и все правильно. А Грека уже снова палец для удара закладывает. Маринка закричала:
– Не смей! Это по твоему дурацкому лбу Алеша должен бить!
– Он ошибся! – неумолимо отрезал Грека. – Я потом объясню, где он оказал не так. – И, не дожидаясь конца спора, больно щелкнул командира.
Я всю голову изломал: в чем же тут секрет? Есть же какой‑то секрет… И, кажется, что‑то блеснуло наконец. Кажется, понял…
А перед Грекой вновь стояла Маринка – ни в чем не хотела отступать от Алеши. Скороговорку как на машинке прострочила. Но я уже знал: ее и на этот раз ожидает кара. Грека вошел в раж. Не посмотрел, что девчонка, – такой влепил щелчок, что у Марины под коричневой оправой очков (она даже не успела снять очки) тотчас краснота разлилась. А быстрей красноты слезы под очками брызнули. От обиды и боли. Ну и девчонка к тому же.
И быть бы в следующую минуту верной драке – Алеша и руки уже поднял, собираясь покрепче ухватить Греку за куртку.
– Ты чего расщелкался! – вплотную подступил он к Греке. – Ты чего нам голову дуришь!..
Точно, если бы не я, быть бы драке. Я втиснулся между ними буквально в последнюю секунду. Врать не стану и героя делать из себя не хочу: мол, не побоялся в такой страшный момент встать между ними! Чепуха! Конечно, побоялся. Просто я был уверен, что разгадал хитрость Греки, и мне очень захотелось – ну, нестерпимо захотелось! – тут же перед всеми раскрыть его секрет.
– Стой! – замахал я рукой на Алешу. – Он правильно щелкал! Теперь моя очередь говорить.
Видно, я очень решительно действовал. Алеша отошел к ребятам.
– Внимательно слушай, – сказал я Греке. – Ехал Грека через реку. Видит Грека – в реке рак… – В слове «реке» я сделал сильное ударение на последний слог. А потом, как ни в чем не бывало, закончил всю скороговорку. Получилось хоть и не очень складно, зато ни к чему нельзя было придраться.
– Академик! – Грека пожал мою руку и снял с головы кепку. – Эх, ехал Грека, лупи на всю катушку!
Где там, на всю катушку! От моего щелчка, может, и муха цела бы осталась. Поспешил я, не прицелился как следует. А может, и настроение пропало – больно щелкнуть его. Чего скрывать: все‑таки приятно было, когда Грека назвал меня «академиком» и пожал руку.
Да, никак не мог я знать наперед, что из всего этого получится. Лучше бы уж подрались сини тогда между собой. Не лезть бы мне со своими разгадками.
Я сделался‑ первым другом Греки. По коридору ходим вместе, обо всяких делах разговариваем. А утром увидит меня в школе – руку вытягивает: «А‑а, Боря! Привет!» Фамилия моя – Блохин. Но теперь и в голову никому не приходило шутливо проехаться, как случалось прежде, насчет Блохи. Мне Грека не раз напоминал: «Ты не стесняйся, скажи, если кто обидит». Ябедничать я не собирался. Только однажды всего и пожаловался, что Славка Чикин из нашего двора проходу не дает. То ножку подставит, то из резинки стрельнет. Грека потребовал, чтобы я показал этого Чикина. Я испугался, начал отнекиваться, да было уже поздно, куда денешься – пришлось показать. Грека одним ударом сшиб Славку с ног, потом угостил новой зуботычиной и, показав на меня, пригрозил:
– Еще тронешь пальцем – не так достанется. И не вздумай жаловаться – хуже будет.
Так что не только в школе, но и во дворе, на улице я очень скоро стал неприкасаемой личностью.
Казалось бы, только радоваться. Ведь всего двое из нашего класса – я да Котька Зуев – пользовались таким высоким покровительством. Но странное дело: шли дни, и постепенно меня начало тяготить это покровительство. Я уже понимал, чем оно вызвано. Хоть Грека при первом знакомстве и удивил ребят своим тонким познанием русского языка, но потом выяснилось, что все это – чистейшая туфта. В обыкновенном диктанте Грека умудрялся делать по пять, семь, а то и больше ошибок. Оказывается, и ростом он вымахал потому, что был старше других на год: в пятом классе просидел два года. Сказал: из‑за болезни, но я не верю. На больного он так же похож, как тигр на ягненка. А вот ошибки в диктанте, точно, лепит одну на другую. Моя парта – пятая, у Греки – чуть сзади, в соседнем ряду. Когда диктант пишем, я тетрадку специально на край кладу, чтобы Греке было легче подсматривать. Я и сочинения за него пишу. А что, разве мне трудно еще одно сочинение накатать! Тем более, если человек просит. Перепишет Грека его, я ошибки проверю, и все как по маслу идет. Четверка, а то – и пятерка ему обеспечены.
Сначала я даже гордился этим, а в последнее время иной раз так и чешется язык сказать: сам‑то, мол, когда думать будешь? Зачешется! Теперь уж Грека не просит меня, а прямо говорит:
– На пять страниц жми! И о всякой там природе поменьше. Принесешь завтра к вечеру!
И насчет Котьки – ясней ясного. Отец у Котьки – главный инженер завода. Шишка! В комнатах – ковры, цветной телевизор. Уж рубль‑то у Котьки в кармане всегда найдется. А бывает, что и целая трешка. Хоть и жаден Котька, но все равно кое‑что и Греке перепадает.
Теперь мы с Котькой удостоены новой высочайшей милости – посвящены в члены «Клуба настоящих парней». И первое «настоящее» дело свершили. Я горько усмехнулся. Как последние подонки, испакостили своими подошвами выкрашенные парты.
В эту минуту наше вчерашнее «настоящее» дело показалось мне еще более мерзостным. Даже зубами заскрипел. От злости на себя заскрипел. И на Греку тоже. По его милости ботинки надо теперь менять. Снова выкручивайся, хитри. И поверит ли мама? Ведь и двух недель не проносил. Когда покупали в универмаге, мама заставила меня примерить, сама пальцами щупала и все спрашивала: «Не жмет? Нигде не жмет?» Я, наверное, раз десять повторил, что ботинки совершенно не жмут, как раз по ноге и очень мне нравятся. Ну, как сейчас сказать, что придумать?
И вдруг в бледных полосах света уличного фонаря, лежащих на потолке, я отыскал самый светлый уголок и впился в него глазами. Я глядел, не мигая. Простая и ясная мысль заполнила меня всего: перекрасить парты. Я должен перекрасить парты. Именно я. И никто об этом не будет знать. И Грека не будет знать… Вот как только взять у него ключ?.. Всего на один день… Нет, зачем на целый день? На один час. Алешу попрошу – мигом сделает. Тогда у меня будет свой ключ. Колоссально! Каникулы длинные. Достану краску, выберу день и все выкрашу заново. И ни один человек не узнает. Как здорово‑то! Откроет Ирина Васильевна в первый день своим ключом класс и радостно улыбнется. Надо так сделать, чтобы она ничего не заметила.
А Грека‑то, Грека рот разинет!
Я живо представил себе всю эту великолепную картину и невольно засмеялся. Вслух засмеялся. Громко. Это было так неожиданно. Я прислушался – не проснулась ли мама?.. Нет, тихо. И Лидушка как ни в чем не бывало спит на своей кровати, посапывает. Ничего‑то она не знает. И мама не знает. И сам Грека не знает. Никто. Все спят. Один я не сплю. Как хорошо, что не сплю. Если бы опал, то не пришла бы мне сейчас в голову такая замечательная мысль. Может, и никогда бы не пришла. Я похолодел – до того стало вдруг жутко, что я мог бы все эти дни мучиться, ругать себя и ничего, ничего не сделать…
Счастливый и успокоенный, я еще что‑то подумал о себе лестное и приятное, но что именно, не помню.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ –
КОЕ‑ЧТО О «ЧЕРТОВОЙ ДЮЖИНЕ», «ГОЛОВОЛОМКЕ МАКАРОВА» И О ТОМ, ЧТО Я – «КОЛДУН»

Если бы не Лидка, и не знаю, сколько бы еще проспал. Ночью‑то, наверно, не один час в потолок проглядел, пока про ключ придумал, и потому под утро так крепко спал, что не слышал, как Лидка встала, как даже пыталась меня будить, да мама ей не велела. Это уж мне потом рассказали.
А разбудила все‑таки Лидка. Завопила, будто не письмо в почтовом ящике нашла, а корзину шоколадных конфет:
– Папа прислал! Папа! – И по всем комнатам на од‑«Ой ножке скачет. – Вставай, соня‑засоня! Письмо от папы!..
Мама читала письмо вслух. Письмо было длинное, на четырех страницах. Я замерзнуть успел, сидя в трусах на диване. Папа поздравлял с Новым годом и очень жалел, что не может встретить его дома, среди родных, милых морда‑щек. Так и написал – «мордашек». Я взглянул на сестренку. И правда – мордашка! Щеки горят, а губы пухлые вперед выкатились, словно долгое «му» тянут. Я частенько подсмеиваюсь над Лидушкой, а тут отчего‑то приятное захотелось сделать. Взял ее косичку и пощекотал розовую полоску шеи. Лидушка и внимания не обратила. Маме в рот смотрит – слушает. О своей работе папа писал, о том, что, кажется, нащупали новое крупное месторождение нефти. Писал о товарищах, о погоде. Потом несколько шутливых строчек в письме предназначались специально Лидушке. Пусть, мол, в новом году будет у нее по‑прежнему хороший аппетит и чтобы с таким же аппетитом готовилась к поступлению в школу.
Лидушка еще сильнее разрумянилась и с гордостью сказала:
– Ты, мама, напиши, что я «Муху‑цокотуху» сама прочитала и еще книжку «Барбос в гостях у Бобика».
В другой раз я точно съехидничал бы: «Книжка! Пять страничек и буквы по кулаку!» А сейчас не стал подсмеиваться, наоборот, похвалил:
– У‑у, какая ты у нас грамотейка! Отличницей будешь…
– Дальше слушайте, – сказала мама. – Это, Боря, тебя касается… «В новом году, через месяц, исполнится тебе, Бориска, тринадцать лет. Говорят: несчастливое число, чертова дюжина. Наплюй, не слушай! Самое рассчастливое число. И потому хочу пожелать тебе, сын, в новом году подтягиваться по тринадцать раз на турнике. Ходить по тринадцать километров на лыжах. Иметь тринадцать верных друзей. Совершать в день по тринадцать добрых дел. И самое главное, чтобы за любые тринадцать дней ты ни разу не мог бы упрекнуть себя, что поленился, кого‑то обидел, что был трусом, эгоистом или предателем своих друзей. Хотел бы еще пожелать, чтобы кушал по тринадцать раз в день, да боюсь, раздуешься, как бочка. Так и быть, ешь по четыре раза в день…»
Шутник папа. Всех развеселил. Хотя кое о чем и всерьез не мешает подумать…
Я все еще сидел на диване, когда вновь вошла мама.
– Почему не одеваешься? – удивилась она. – Завтрак готов.
Посмотрел на часы – караул! Половина десятого.
Я плохо слышал, о чем мама и Лидушка говорили во время завтрака. Ну, хорошо, – неотступно крутилось у меня в мыслях, – решил как‑то заполучить у Греки ключ. А дальше? Как это сделать? И когда?.. А если – сегодня? Сейчас?.. А может быть, все‑таки обождать?.. Но тут я разозлился на себя: безвольный человек! Чего ждать? Чем завтра будет отличаться от сегодня? Тем только, что время напрасно уйдет…
В общем, задал себе задачку!
– Боря! – Мама постучала вилкой по моей тарелке. – Я тебя тоже не заставляю есть тринадцать раз, так что давай поактивней.
В самом деле, задумался, а картошка стынет. Я снова взглянул на часы и в три минуты расправился с картофелем, политым мясным соусом, и чашку кофе выпил. Еще бутерброд с маслом и сыром съел.
– Теперь молодец! – похвалила мама. – Наказ отца выполняешь.
Я решил отправиться к Греке сейчас, не медля. Твердо решил. И эта твердость решения радовала меня, а еще больше – волновала. Как я все сумею? Вдруг растеряюсь? Но отступить я уже не мог. Никак не мог.
В ящике буфета – чего там только не хранилось! – я наспех выбрал кое‑какие подходящие, а может, и не подходящие (я сам этого не знал) вещицы: блестящий шарик от подшипника, легкую на вес монету в 20 грошей (папа из Польши привез), поцарапанную линзу и, подумав, сунул в карман головоломку Макарова – хитрую разборную игрушку, которую откуда‑то привез в Россию знаменитый мореходец адмирал Макаров. Возьму на всякий случай, подумал я. Карман не протрет, а пригодиться может.
– Мам, пойду погуляю. – Я торопливо надевал пальто.
– Это пожалуйста. К обеду не опоздай…
О чем разговор! До обеда – целая вечность.
Вечность! Разве мог я знать, как дальше все закрутится, что я не только вовремя не приду домой, но даже и подумать про обед у меня не выпадет свободной минутки.
По дороге к Греке я вспомнил, как он вчера предлагал нам с Котькой угадать, что спрятано у него в кулаке. И меня вдруг осенила идея. А может, и не вдруг. Ведь взял же я зачем‑то шарик, монету, игрушку разборную… Ладно, чего гадать – вдруг, не вдруг, главное, знаю, как мне действовать, с чего начинать.
Я прибавил шагу. Мне не терпелось скорее, только бы скорее увидеть Греку. Неожиданно я вообразил себя охотником – будто иду по следу хищного, сильного зверя, например, барса. Да что там барса – самого тигра! Ничего не подозревая, тигр лежит в своем логове, а я бесстрашно подбираюсь к нему по узкой звериной тропе. Я до того ярко все это представил себе, что даже ощутил в руках приятную тяжесть карабина. Оказывается, и руки я держал таким манером, словно сжимаю оружие. Это я понял, когда увидел мальца с разинутым ртом. Хотел малец прокатиться по ледяной дорожке тротуара, да меня увидел и застыл, глаза выпучил. Я шел, никого не замечал, а мальца приметил – очень уж вид был у него смешной.
Я опустил руки, а сам без задержки спешу дальше. Вон за тем домом‑утесом – и тигриное логово. Как быстро добрался…
Через минуту я скользнул в подъезд и, чуть задохнувшись от быстрой ходьбы и волнения, взбежал на третий этаж.
Дверь прямо – его. Вот и красная пуговка звонка. Только нажимать надо не как придется, а как велит Грека: короткий звонок, длинный и снова – короткий. Условный знак.
– Это чтобы знать, кто идет, – объяснил Грека. – Для друзей мои двери открыты.
Из всего класса только я и Котька знали про этот тайный условный знак.
Перед тем как нажать кнопку, я посмотрел на отверстие для ключа, даже внутрь заглянул: не торчит ли нужный мне ключ в замке? Нет, не торчит. Видимо, как и вчера, ключ лежит у него в кармане. Все правильно.
«А если его дома нет? – с беспокойством подумал я. – Вот и будет тогда правильно!»
Напрасно тревожился: предводитель «Клуба настоящих парней», как видно, поднялся с кровати еще позже меня. Нечесаные вихры его торчали, как у циркового клоуна, во все стороны, лицо‑ было неумыто, а клетчатая рубашка даже не заправлена под брюки.
– А‑а, это ты, – открыв дверь, разочарованно протянул Грека. – А я обрадовался: думал – Котька, вместо Деда Мороза спешит с утра пораньше поздравить пирогами своего командира с Новым годом… Валяй, заходи… Может, и ты чего вкусненького принес?
– Мама только сегодня собирается печь пироги, – виновато сказал я. – Вечером могу чего‑нибудь принести. Или завтра…
– Завтра! Завтра, может, я и своих пирогов налопаюсь. Может, мать тоже напечет. – Грека взял с буфета широкую резиновую ленту, намотал концы ее на руки и принялся растягивать тугую резину перед грудью.
Пока Грека, краснея от натуги, разминал мускулы, я незаметно оглядел стол, голый подоконник, буфет с треснутым стеклом, за которым цепочкой, по росту, стояли белые слоники. Я машинально пересчитал их и удивился: слоников почему‑то было шесть. Странно: ведь их «для счастья» продают сразу по семь штук…
О слониках я тут же забыл. Мысли по‑прежнему были заняты ключом. Да, ключа нигде не видно. Сомнений не оставалось: ключ – в кармане штанов Греки. Итак, пора было начинать операцию…
Между тем Грека, стиснув зубы и вытаращив глаза, в последний раз растянул резину и, довольный, бросил ее на буфет.
– Двадцать пять раз! – выдохнул он. – Личный рекорд!.. Ну, – Грека повалился на кушетку, – докладывай, отчего в такую рань приволокся. Я же в 18.00 назначил встречу.
Я опешил. Вот тебе и раз! Что ответить? Как‑то не подумал заранее. В самом деле, зачем бы мне приходить к нему утром? Ведь каникулы начались, напрочь забыты все уроки и сочинения…
Просто не знаю, как бы вышел из положения, если бы не слоники за стеклом буфета.
– Грека, – кивнул я на слоников, – а где же седьмой представитель Африки?.
Грека скосил на меня глаза, потом медленно прикрыл веки и целую минуту лежал совершенно неподвижно, так что я подумал: не уснул ли он? Нет, не уснул.
– История эта грустная… – Грека открыл глаза и с шумом вздохнул, а выдохнул еще громче, в кулак. Он приложил руку к лицу, будто хотел зажать себе рот. – Совсем невеселая, Борька, история… А‑а! – Грека рубанул рукой воздух. – Не хочу и вспоминать.
Я не знал, о какой истории он говорит. Грустная… У Греки грустная история! Это что‑то новое. Я выжидательно помолчал немного, но Грека лежал по‑прежнему хмурый и безмолвный. Ничего, это мне даже на руку. Не истории же его пришел слушать. Нащупав в кармане шарик, я достал его и вытянул над столом кулак.
– Что в руке?… Угадаешь, твое будет.
Грека очнулся от дум, подсел к столу. Он притянул мой кулак, постучал по нему пальцем, понюхал.
– Конфету бы сразу отдал. Значит, не конфета… Полтинник! Точно?
Я решил упростить задачу:
– На букву «ш».
– Шестьдесят копеек! – обрадовался Грека.
– Не деньги, – заметил я. – Но все равно – металлическое.
– Шарик.
Вчера Грека меня от радости по спине треснул. Это когда я про золотой ключик угадал. Еще и академиком» окрестил. Я сейчас тоже не остался в долгу: хлопнул Греку по плечу и глаза выкатил.
– Ну, Грека, ты – настоящий Шерлок Холмс и майор Пронин в придачу!
Грека клюнул на эту откровенную лесть и, придвинув к себе заработанный шарик, самодовольно шмыгнул широким носом.
– Что у тебя там еще? Давай угадаю!
– Хитрый! Теперь моя очередь узнавать.
Грека достал что‑то из кармана. Я тоже понюхал и потрогал его кулак, закатив в потолок глаза, беззвучно пошевелил губами. Спектакль разыгрывал талантливо. Грека смотрел на меня с удовольствием.
– Что, кишка тонка отгадать? – усмехнулся он.
– Думаешь, легко? Я‑то пожалел тебя: сказал первую букву.
– Не скули. Благодетель! Мне, что ли, жалко? Начинается с буквы «к». Соображай.
Что ж тут было соображать! «Ключ!» – мигом подумал я. Но из осторожности промолчал. Да и не верилось как‑то: столько ломал голову, план хитрый составил, целый карман всякой всячины набил – и вдруг сразу… Я решил немного потянуть резину:
– Копейка.
– Да ты что, колдун! – опешил Грека и, разжав пальцы, с изумлением уставился на желтенькую монетку, которую, наверно, получил вчера на сдачу в табачном киоске.
Почетное звание «колдуна» меня не обрадовало. Лучше бы я ошибся. Что ж, надо продолжать игру. Для того чтобы Греке было легче угадать мой очередной предмет – линзу, пришлось и первую букву назвать, и даже что‑то вроде пословицы сочинить: «Солнце в точку собирает, палец больно им кусает».
Уж ясней, кажется, не скажешь. Тут бы и первоклассник смекнул. Впрочем, легкость задачки Греку не смутила. Он с гордостью присоединил линзу к шарику и снова полез в карман.
Я не дышал. Неужели сейчас?…
– Букву говорить? – положив на стол кулак, неохотно спросил Грека.
Почему спросил?… Не оттого ли, что спрятанное легко угадать? Пожалуй. Вот и кулак сжат как‑то нетвердо. Да, это, наверное, то, что мне нужно.
– Зачем говорить. Я же колдун. – Мой голос от волнения звучал хрипло. – И так знаю. Начинается с буквы «к». Ключ. Правильно?
– Ну, ты даешь! – восхищенно причмокнул Грека и положил передо мной знакомые вчерашние ключи на железном колечке.
Несколько секунд, не отрываясь, я смотрел на ключи. Теперь – самое главное, самое трудное…
Не соображая, что делаю, я вытащил почти невесомую монету и показал Греке.
– Фу ты! – Я запоздало спохватился. – Ладно, бери. В награду. Польская. Двадцать грошей… Зато вот это… ни за что не отгадаешь.
Мои пальцы не могли обхватить шишкастую, с острыми углами игрушку. Я накрыл ее на столе обеими ладонями. Только бы Грека не знал секрета этой хитрой головоломки. Если знает – дело плохо.
– Все‑таки решил, значит, угостить меня, – с одобрением заметил Грека. – Давай! Жуть до чего люблю яблоки.
– Не яблоко.
– От апельсина тоже не откажусь…
– Это несъедобное, – пришлось разочаровать Греку. – И не пахнет. А начинается на букву «г».
Смотреть, как Грека растягивает губы и пучит глаза, у меня уже не было сил. Я разжал ладони. Сам же с тревогой глядел на предводителя. Нет, кажется, все в порядке. На лице Греки – полное недоумение.
– Что за чудо такое? – с любопытством осведомился он.
– Головоломка Макарова… – Я объяснял торопливо и сбивчиво. Да и этого не нужно было делать. Просто достаточно было тут же, на его глазах, в три секунды разобрать игрушку на составные части.
– А сумеешь собрать? – невинно опросил я.
– Чего ж тут такого! – Грека небрежно придвинул к себе шесть гладеньких деревянных деталей.
Все, клюнул! Теперь надо как‑то спешно уйти. Я тихонько зажал в кулаке ключи. Грека этого, конечно, не заметил: морща лоб, он так и сяк прилаживал друг к дружке детали.
– Гриш, – пролепетал я, будто язык у меня во рту высох от страшной жажды, – мама велела в аптеку за лекарством сходить. Ты пока собираешь, я в аптеку сбегаю. Ладно?
– Да чего ж тут собирать‑то! Обожди минутку.
– Нет, Гриша, за минутку не успеешь. – Я покачал головой и добавил: – Давай так договоримся: если соберешь до моего прихода – игрушка будет твоя.
– Заметано! – кивнул Грека. – Если и на крыльях в аптеку полетишь – все равно этой игрушки тебе больше не видать.
И нарочно бы не придумать более удобного момента, чтобы без всяких подозрений покинуть Греку.
– Посмотрим, успеешь ли! – Я быстро прошел к двери.
Пальто застегивал уже на улице, на бегу.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ –
О ВЕЛИКОМ МАСТЕРЕ И О ТОМ, КАК ПО СВОЕЙ ВИНЕ Я ПОПАДАЮ В ТРУДНЕЙШЕЕ ПОЛОЖЕНИЕ

Мне повезло: Алешу, в пальто и в мохнатой шапке, я застал в подъезде его дома, вернее, на лестничной площадке первого этажа. Он держал на голове санки и смотрел куда‑то вверх.
– Эй, – позвал Алеша, – где вы там застряли? Опять ссоритесь?
Раньше, чем появились застрявшие где‑то на верхнем этаже его беспокойные братишки, он увидел меня.
– Борька! – воскликнул он радостно, будто не видел меня целый месяц.
Это я должен бы так воскликнуть. Ведь еще минутка – и не видеть бы мне Алешу как своих ушей. Иди потом ищи в парке, на снежных горах! Там этих мальчишек – тьма.
Да, мне надо бы радостно крикнуть: «Алеша!», а я не крикнул. Характер у меня такой – сдержанный. Часто так: внутри все ноет и ликует, а высказать не могу.
– Борька, ты ко мне? – продолжал Алеша.
Вместо ответа я показал ключ.
– Выручай. Нужно срочно сделать.
Сдвинув брови, Алеша внимательно осмотрел ключ:
– Дело‑то пустяковое. На пятнадцать минут работы… А нельзя погодить? Погулять с пацанами своими собрался да за Мариной обещал зайти… Ждет она…
– Алеша, очень надо. Очень.
Он сдвинул на затылок шапку, с сожалением взглянул на дверь справа – это была дверь Марининой квартиры – и вдруг без лишних слов передал санки старшему братишке:
– Чудики, слушай команду! Катайтесь пока без меня. Рот по сторонам не разевайте. С чужими мальчишками не цапайтесь. Я скоро приду…
Вряд ли когда‑нибудь раньше Алеша работал так быстро, как в этот раз. А все потому, что я подзадорил. Специально. Когда он вставил заготовку ключа в тиски и крепко ее зажал, я нарочно подначил Алешу:
– Хоть ты и большой мастер, только насчет пятнадцати минут – ты прости, пожалуйста, – это художественный свист. Тут и за целый час не управиться.
Алеша принес из комнаты будильник и поставил его возле тисков:
– Засекай, Фома‑невера!
Ножовка в Алешиных руках металась, как в ускоренном фильме. Я с радостью повторял про себя: «Ай да Алеша! Ай да мастер!» Потом ножовку сменил напильник, за ним – другой, тонкий и маленький. И водил им Алеша теперь осторожно и, как мне уже казалось, чересчур медленно. Он то и дело брал Грекин ключ и, присаживаясь па корточки, внимательно сличал рисунок зубчиков на обоих ключах. «Скорей, скорей!» – мысленно торопил я, потому что в голову мне одна за другой лезли всякие тревожные картины. Вот Грека умудрился все‑таки собрать головоломку и на радостях хочет побежать на улицу. Хвать, а ключа нет… Вот кто‑то из ребят пришел к нему: «Есть лишний билет в кино!» Грека – хвать, а ключа нет…
– Готово! – сказал Алеша и освободил ключи из тисков. – Сколько прошло?
Я с удовольствием, сообщил:
– Шестнадцать минут.
– Минута не считается. – Алеша еще раз осмотрел оба ключа. – Кажется, тютелька в тютельку. Бери.
– Спасибо, Алеша! Огромное спасибо! До самого космоса спасибо! Так выручил меня. Побегу.
– Обожди, вместе выйдем.
В передней, надевая пальто, Алеша спросил:
– Ключ‑то сам потерял или сестренка?
– Конечно, она, Лидушка‑кадушка!
О Лидушке я брякнул, не подумавши. Это была моя ошибка. Впрочем, в следующую минуту я допустил еще более непростительную оплошность. Алеша повязал шарф, нахлобучил на голову мохнатую шапку и, уже собираясь открыть дверь, весело подмигнул мне:
– А ты говорил: художественный свист! Говорил, что целый час пройдет!
И тут я произнес слова, которые никак нельзя было в ту минуту говорить.
– Алешенька! – воскликнул я в приливе благодарности. – Я же не знал, что ты такой мастер! Великий мастер! Величайший…
Да, это было ошибкой. Алеша, хотя и перебил меня: «Ну, пошел, поехал!», но я видел, что ему приятны мои похвалы.
– Мастер, мастер… – проворчал он и, подумав о чем‑то, неожиданно сказал: – Дай‑ка еще разок взгляну на ключ.
Я попробовал воспротивиться:
– Да хорошо ты сделал. Лучше не надо. Идем…
– Хорошо‑то хорошо, да, может, не совсем. Бывает, все вроде тютелька в тютельку, а замок не открывается. Самую малость где‑то не допилил… Знаешь, Борис, я возьму надфилек – и быстренько к тебе сбегаем. В случае чего ключ на месте подгоним.
В первую секунду я настолько опешил, что и слова сказать не мог. Да и что оказать?.. Хоть открывай дверь и сломя голову беги на улицу, пока Алеша в кладовке копается – надфилек выбирает. Но это уж совсем глупо. Вот так положеньице!
Спускаясь по лестнице, Алеша продолжал объяснять, по‑каким причинам новый ключ иногда не срабатывает в замке. Я только делал вид, что слушаю. На самом деле я лихорадочно искал выход из положения, в которое попал по своей же вине. Не брякнул бы ему о «великом мастере» – мы бы сейчас мирно расстались. Он бы за Мариной зашел, а потом – к двоим братишкам, в парк, а я помчался бы к дому Греки. Как он там? Не хватился ли пропавшего ключа?.. А что теперь делать? Куда идти?.. Надо попробовать все же уговорить его.
– Алеш, может, тебе не ходить со мной? Чего время терять?
– Ерунда! Что туг идти до тебя – три минуты.
– А если с братьями что случится? Пока ходишь туда‑обратно…
– Они ребята смышленые. Сами задираться не станут. И в обиду друг дружку не дадут. Ничего с ними не будет.
Тем временем вышли мы со двора. Тут как раз бы самое место – распрощайся. Я сбавил шаг.
– Ничего, говоришь, не случится, а слышал; как три дня назад на углу, возле гастронома, машина сбила мальчишку? В больницу отвезли. – Я знал, что у мальчика оказалась сломанной рука, но тут решил слукавить: – Говорят, умер мальчик.
– Умер? Ерунда! Перелом левой руки…
Пока мы говорили о мальчишке со сломанной рукой, место, где удобно было распрощаться, осталось позади.
– Ты же за Мариной обещал зайти. – Я еще не терял надежды избавиться от Алеши. – Сам говорил: ждет тебя.
– Ждет… – со вздохом подтвердил Алеша и тут же добавил: – Ну, чего плетешься, как неживой? Включай первую космическую!
Пришлось включать. Я и придумать ничего больше не успел, как мы очутились возле моего дома. На улице было холодно, прохожие зябко ежились в воротники, в лицо дул ветер, нес мелкий снежок, а я холода не ощущал, даже вспотел. Наверное, от волнения. Вот она, пришла роковая минута. В голове моей так и не родилось ни единой спасительной мысли. Ни слова не говоря, я не стал свертывать за угол, во двор, а быстро, пожалуй, еще быстрее, чем до этого, зашагал дальше по улице.
– Борис! – окликнул отставший Алеша. – Своего дома не узнал?
Я чуть оглянулся и глухо ответил:
– Мне надо в другое место… Ты иди, Алеша, обратно, иди к Марине, к своим братишкам. Пока.
Шел я торопливо, почти бежал, не оглядывался… Неужели послушался, отстал?.. Вот здорово!.. Напрасно я радовался. Через несколько секунд услышал за спиной топот ног. На плечо мне легла твердая Алешина рука.
– А ну‑ка, притормози… Что‑то, Борис, чудишь ты. Может быть, объяснишь?
Мне так не хотелось говорить про Греку. Но что другое я мог сказать? Выдумывать, изворачиваться – только понапрасну потерял бы время. А время – главное. Надо скорее вернуть ключ.
– Это ключ чужой… – Мне было страшно смотреть Алеше в лицо. – Понимаешь, чужой. Я должен возвратить его одному человеку.
Я все еще тянул, еще надеялся, что Алеша удовлетворится таким объяснением. Глупый! Этим только разжигал его любопытство.
– Ладно, Борька, кончай волынку. А то подумаю, что ты попал в воровскую шайку.
Ого, загнул! Нет, уж лучше про Греку сказать. Я заставил себя улыбнуться:
– Вот как закрутил тебе голову! А все, Алеша, очень даже элементарно. Ключ должен отдать Греке. Он меня попросил сделать второй ключ.
– А зачем? – Алеша подозрительно смотрел на меня.
– Сам не знаю. Попросил, и все.
– Ох, Борька, опять темнишь… Если все так элементарно, идем отдадим ключ вместе.
Час от часу не легче!
– Алеша, не сердись, пожалуйста, я не могу пойти вместе с тобой.
– Почему?
– Ну… ты же знаешь, как он к тебе относится.
– Ах, не любит меня! Это верно. Только я смотрю, Борис, и удивляюсь: что‑то у тебя к нему очень большая любовь. А если хочешь знать правду, что я об этом думаю, то могу сказать. Хочешь?
Особого желания слушать про свои отношения с Грекой у меня не было, но все же это казалось лучше, чем вести разговор о ключах.
– Говори, – сказал я безразличным голосом. – Это даже интересно.
– А я ничего интересного здесь не вижу. Мне, Боря, между прочим, обидно смотреть, как ты, умный парень, бегаешь вокруг этого Греки. Бегаешь, как последняя шестерка, и своего мнения не имеешь. Кулаком его прикрылся. И эта история с ключом не нравится мне. Вот недавно отец рассказывал, как у его. товарища по работе подвал кто‑то очистил. Замок сорвали и залезли. Банки с помидорами потаскали, огурцы в кадушке. Если бы я знал, что это ключ для Греки, ни за что бы не стал делать. Ты меня просто обманул.
шагов пятьдесят шел я молча. Больно задели меня слова Алеши. Лишь когда впереди показался дом Греки, я сказал:
– Не обманывал я тебя. Это ключ для меня. Понимаешь, для меня.
– Не понимаю. То говорил: какому‑то человеку, потом – Греке, теперь, оказывается, для тебя. Заврался, Боря.
Я достал из кармана ключ и протянул его Алеше.
– Можешь обождать минутку? Я сразу же вернусь. А ключ пока подержи, чтоб не сомневался.
– К нему пойдешь? – Алеша кивнул в сторону Грекиного дома.
– Надо, Алеша. Понимаешь, надо…

Категория: Мои статьи | Добавил: popowsas2015 (28.07.2018)
Просмотров: 12 | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
avatar