Владимир Андреевич Добряков Недолгие зимние каникулы глава 1 - 4

Владимир Андреевич Добряков 
Недолгие зимние каникулы

 

Владимир Добряков

 

Недолгие зимние каникулы

ГЛАВА ПЕРВАЯ,
В КОТОРОЙ РАССКАЗЫВАЕТСЯ О СТРАННОМ ПОВЕДЕНИИ ГРЕКИ

Третью парту красил Грека. Вцепился в кисть – ни отнять, ни выпросить. Насчет «отнять» – это я так, к слову. Смешно: отнять у Греки! Попробуй! В лоб закатает – на ногах не устоишь.
Кисть отнимать никто у него и не собирался, а просить просили. И Котька, и я – хоть минуточку дать покрасить.
– Обожди, – отмахивался Грека и все водил, водил тугой кистью по крышке парты.
– Ты бы, Гриша, передохнул, – сказала Ирина Васильевна. Сказала, а сама еще подлила ему краски.
Я видел: учительница радуется за Греку. Да и как не радоваться! Мы уж давно привыкли, что Греке на все наплевать. В те дни, когда он вместе с соседом по парте Котькой Зуевым дежурит, то в классе черт те что делается. Мела нет, доска грязная, тряпка не намочена. Один раз даже на люстре тряпка оказалась. Пока доставали, минут пять прошло, И потом еще долго не могли успокоиться – юсе вспоминали, как смешно висела у потолка тряпка. В общем, сорвали урок. Из‑за Греки. Тряпку‑то он забросил. А чтобы Грека остался после занятий помочь убрать класс – ка‑ха! Пулеметом не удержишь.
И вот, пожалуйста, красит парты. Да как еще красит! На что Алеша Климов, командир класса, – мастер на все руки, я тот рот разинул. Подошел к парте, осмотрел придирчиво ровный слой краски и уставился на Греку, как на чудо заморское:
– Ты, оказывается, на работу шустряк.
Гришка вытер о край банки кисть и самодовольно усмехнулся:
– Так‑то, ехал Грека! Я, командир, все могу! – И со значением добавил: – Все!
Что с Грекой стало? Совсем другой человек. Правда, он еще вчера как‑то странно себя >повел. После уроков Ирина Васильевна объявила, что желающие красить парты должны прийти утром к десяти часам. Тут‑то Грека и загадал загадку. Когда вышли из школы, он взял меня за локоть и отвел в сторону.
– Не опоздай, – чуть таинственно оказал он. – Приходи к десяти…
Я даже не понял, о чем он.
– Или не слышал? Парты красить.
– А сам‑то придешь? – недоверчиво спросил я.
Грека подмигнул узким глазом и, чтобы у меня не оставалось никаких сомнений, ударил кулаком себя в грудь.
– Как штык буду!
И вот – пришел. Еще и Котьку с собой привел. Сам Котька, я уверен, ни за что бы не додумался пожаловать в школу. Тем более в такой день. Во‑первых, воскресенье. Во‑вторых, Новый год на носу. В‑третьих – это самое главное, – каникулы же начались. И правда выдалась будто специально для каникул: солнце, морозец. Хоть лыжи надевай, хоть коньки. Или бери санки – с горы катайся. А разве плохо – погонять клюшкой шайбу!
Чего‑чего, а погулять Котька любит больше всего на свете. Уроки не сделает, книжку не раскроет, зато нагуляться вволю не забудет. Потому, наверно, и щеки у него словно красными чернилами покрашены.
Только ни лыж Котька не успел взять, ни коньков: Грека за ним явился, чтобы в школу вместе идти.
Представляете, ребята глазам своим не поверили, когда увидели их! Даже кое‑кто из активистов не захотел пожертвовать таким днем, а эти двое, самые, можно сказать, нарушители, пришли работать.
Я тоже удивился. Хоть Грека и трахнул себя кулаком в грудь, но я вчера не очень‑то поверил ему.
А как наша молоденькая учительница Ирина Васильевна обрадовалась! Просто готова была, кажется, расцеловать Греку. Ох, и намучилась она с ним! Про себя‑то, наверно, уж не раз думала, что ничего с Грекой поделать не сможет– неисправимый…
А Грека возьми да и выкинь такую штуку! Глядите, мол удивляйтесь!
Глядели ребята, удивлялись. И я заодно с ними, а все равно какое‑то сомнение, будто червь, точило меня. Ой, неспроста это. Вдруг что‑то задумал?..
Грека тем временем закончил красить парту у среднего окна.
– Командир! – позвал он. – Принимай работу. Твоя парта. Эх, на совесть для тебя постарался!
Все, кто в ожидании – кисти слонялся без дела, собрались возле Греки.
– Хоть на экспорт! – оглядев свою парту, сказал Алеша.
– Обожди… – Грека прищурил узкий глаз. – Вот здесь, в уголке, малость подмажу.
Он опустил кисть в стеклянную банку, и я увидел, что краски там осталось чуть ли не на донышке.
– Поменьше макай, – сказал я. – Другим не хватит!
Учительница наклонила широкую железную банку, заглянула внутрь.
– В самом деле, ребята, поэкономней…
И только она это сказала, как Марину Сапожкову, которая стояла: на подоконнике и вытирала тряпкой стекло, вдруг словно ветром сдуло. Лишь косы метнулись да очки блеснули. Кинулась в конец класса, где висела одежда.
– Я мигом слетаю, Ирина Васильевна! У нас дома, в кладовке, полная банка краски. Такая же, голубая.
Ну и Маринка! Электрон, а не девчонка. Я бы, наверно, и пальто с гвоздя не успел снять, а ее руки уже нырнули в рукава. Промедли учительница еще секунду – Маринка все пуговицы застегнула бы.
– Да куда ты, обожди! – засмеялась Ирина Васильевна. – Спасибо, конечно. Только краски должно хватить‑Пять парт осталось.
Всего пять парт! А мастеров с кистями – трое. И оглянуться не успеешь, как все будет закончено.
– Ну, Грека, – взмолился я, – ну, хоть немножко дай!
Все‑таки он пожалел меня – протянул кисть с измазанной липкой деревянной ручкой.
– Но смотри, плохо получится – нос тебе выкрашу!
Грека зря словами бросаться не будет: возьмет и правда выкрасит нос. Я слегка обмакнул кисть и осторожно провел ею по крышке парты со старой, облупившейся краской. Я очень старался. И не потому, конечно, что опасался за свой благородный нос, который, как уверяет папа, чем‑то похож на римский. Просто приятно было красить. Точно новую вещь делаешь. Поведешь кистью – и сияет в том месте парта, будто из магазина.
Лишь одну парту успел я выкрасить. А Котьке и вовсе ничего не досталось. Но Котька не очень расстраивался. Он давно нашел себе занятие. Другие мыли окна, оттирали керосином капля краски на толу, собирали и складывали в углу заляпанные газеты, а Котька – нет, не на того напали! Он достал из кармана шарик для пинг‑понга, вытащил из‑под цветочного горшка блюдечко и давай им шарик об стенку щелкать. Он бы и целый час так щелкал, да Грека раздавил шарик. Не нарочно раздавил. Хотел ногой его пнуть, как футбольный мяч, а шарик под каблук угодил. Ясное дело, треснул.
Шарик треснул, а Котька захныкал. Не то чтоб захныкал, а так – скривил толстые губы, посопел и забубнил с обидой:
– Размахался! Новый совсем шарик. Вчера купил. Семь копеек…
Конечно, любой бы на его месте обиделся. Только лучше бы Котьке промолчать. Будто Греку не знает.
Я увидел, как Грека взял его левую руку, ловко завел ее за спину и чуть повернул. Тут же Котька захныкал по‑настоящему:
– Ой, ой, больно!
– Отпусти его! – заступилась за Котьку Маринка Сапожкова. Однако на всякий случай поспешила предупредить учительницу. – Ирина Васильевна, а Грека мучает Зуева.
– Ай, Гриша! Ну, дорогой мой! – Ирина Васильевна проговорила это с таким укором, словно не Котьке Зуеву было больно, а ей самой. – Ведь такой ты у нас молодец сегодня! И вот опять…
– А я – ничего, Ирина Васильевна. Это мы так играем, – соврал Грека. Но руку Котькину все же отпустил.
Через пять минут работа была закончена, и – все засобирались домой, будто лишь в эту минуту разом вспомнили и про каникулы, и про хорошую погоду, я про Новый год.
Ирина Васильевна надела свою коричневую шубку и в дверях еще раз оглянулась на ровные ряды голубеньких парт.
И такая на ее лице была радость, что я тотчас вспомнил, как вошла она первого сентября в наш 6 «Б». Вошла и смотрит на нас во все глаза, улыбается. А мы и знать не знали, что это учительница. Подумали: какая‑то девчонка, десятиклассница.
На улыбку Ирина Васильевна не скупится. Может, оттого, что сама недавно сидела в школьном классе. Или просто характер у нее такой – веселый, открытый. Вот и сейчас смотрит на парты так, будто не масляная краска на них блестит, а настоящее золото, из которого всякие драгоценные вещи делают. И еще коронки на зубы делают. У Ирины Васильевны есть один такой зуб. Когда она улыбается, зуб этот, словно маленькая желтая лампочка, светится в уголке рта. Хорошо, что Ирина Васильевна так часто улыбается.
– Ну, мальчишки‑девчонки, – сказала Ирина Васильевна, – сознавайтесь: ведь правда – славно поработали! Даже светлей стало. Сейчас я закрою класс на ключ, и целых две недели парты наши будут тихо и спокойненько сохнуть. Вернемся после каникул – как приятно будет заниматься в таком чистом и светлом классе!
Когда ребята вышли в коридор, Ирина Васильевна повернула в замке ключ и положила его себе в сумочку.
На улице она снова сверкнула. золотой искоркой и пожелала нам весело встретить Новый год, хорошо отдохнуть на каникулах.

ГЛАВА ВТОРАЯ,
ПОВЕСТВУЮЩАЯ О СТРАШНОМ ЗЛОДЕЙСТВЕ И О ТОМ, КАК Я СТАНОВЛЮСЬ «НАСТОЯЩИМ ПАРНЕМ»

Я живу в доме 42 по улице Мечникова. А дом Алеши Климова – 48. Совсем рядом от меня, в трех минутах ходьбы. И Маринка живет в том же, Алешином доме. Про Маринку я так сказал, между прочим. Просто когда стали расходиться от ворот школы, то Алеша, Марина и еще двое ребят из нашего класса пошли направо. Мне было с ними по пути, и я бы тоже пошел направо (тем более, дома ждали дела), да только не удалось мне в ту минуту уйти: Грека вдруг потянул меня за рукав и сказал негромко:
– Куда торопишься? Обожди малость.
А Котьку он обнял рукой за плечи. Картина! Будто лучшего друга, чем Котька, у него в жизни никогда не бывало.
– Парни, замрите. – Грека не сводил зеленоватых прищуренных глаз с кучки ребят, уходивших в другую сторону. Вот они у перекрестка. Вот свернули за угол. И тогда Грека улыбнулся. Даже помахал вслед рукой. А кому было махать, когда вое скрылись за домами? Если же посмеяться захотел, то я ничего смешного здесь не видел.
В другую минуту я, пожалуй, не упустил бы случая как‑то подколоть Греку. Сказал бы, например: «Ах, какие хамы! Не ответили «а твой горячий прощальный привет». Я заметил: если говорю ему что‑нибудь этакое насмешливое, то он словно теряется, не знает, что ответить.
Но я не стал подкалывать. Мне вдруг захотелось узнать: что он затеял? Почему не пошли вместе со всеми? Ведь неспроста это. Я вопросительно уставился на Греку. Ждал. А Котька с тоской оглянулся кругом – на снежную улицу, на длинные ледяные дорожки, до зеркального блеска раскатанные учениками, нетерпеливо похлопал друг о дружку кожаными рукавицами, а потом загнул рукав куртки, посмотрел на свои часы.
– Ну, чего стоим, как придурки? Семь минут первого. Айда коньки возьмем. В Комсомольском парке лед залила. Раздевалка работает. Вещи сдать – десять копеек…
– Успеешь. – Грека полез в карман штанов. Выставив руку, сжатую в кулак, он хитровато спросил: – Лучше угадай, что держу?
Котька потер рукавицей щеку, уже успевшую покраснеть на улице, осмотрел Гришкин кулак, даже понюхал его.
– Конфета.
– Только конфета и снится тебе!
– Тогда рубль.
Грека перевел взгляд на меня.
– Ножик. Гайка, – стал я придумывать. – Транзисторный диод. Гильза. Корень женьшень. Образец лунного грунта, который ты спер у американцев. Золотой ключик…
– Во! – Грека от радости так шарахнул меня но спине, что я чудом удержался на ногах. – Во, академик! Угадал!
Он разжал пальцы. На широкой ладони его лежал ключ. Вернее, два ключа на кольце – французский, а другой обычный, с зубчатой бородкой.
– Золотой! – сморщился Котька. – Ух, как сверкает! Тыщу рублей стоит!
– К твоему сведению, – заметил я, – золото– мягкий металл. Для ключа не годится.
– А сам сказал: золотой.
– Не я сказал. Читал сказку Толстого «Золотой ключик»?
– По телеку видел…
– Кончай научную дискуссию! – перебил Грека. – Эх, мальчики! Цирк сейчас покажу! Двинули…
– Куда это? – спросил я, видя, что Грека направился к входной школьной двери, обитой снизу железом, – многие ученики почему‑то предпочитают открывать дверь ногой.
– Смелей. Сто лет будете жить – такого не увидите.
Ничего не понимая, мы с Котькой переглянулись и пошли следом за ним.
Толкать дверь ногой Грека в этот раз по какой‑то причине не стал. Наоборот, открыл ее с опаской, еще и рукой придержал, пропуская нас с Котькой. И голос как‑то странно понизил, почти до шепота:
– Быстрей. Без шума. На второй этаж.
Его волнение передалось и нам. А чего, казалось бы, волноваться? Шестой год я каждый день вхожу в эту дверь, и все знакомо здесь, до самой последней мелочи.
Так нет, иду крадучись, по сторонам озираюсь, сердце стучит, руки сразу вспотели – ну, будто настоящий жулик.
Никто нам не встретился, никто не окликнул. Поднялись на второй этаж. Коридор – прямо, коридор – налево. Если в наш класс, то налево. Четвертая дверь. Туда и повернул Грека, Остановился у двери. Зачем? Класс же заперт.
«Ключ!» – неожиданно вспомнил я. Неужели тот самый? Но как же он оказался у Греки? Ведь Ирина Васильевна положила ключ в сумочку. Я сам видел… Значит, у Греки не тот ключ. Другой. А вдруг тоже подходит к этому замку?.. Только для чего ему открывать класс?.. А ведь точно: собирается открывать. Вот прислушался, бросил взгляд в конец коридора, достал из кармана ключ, вставил его в замочную – скважину.
Щелчок ключа прозвучал в тишине как выстрел. Или мне так показалось? Во всяком случае, я вздрогнул. Грека раскрыл дверь и нетерпеливо махнул нам рукой, чтобы скорей заходили. Это была не просьба. Нет, Грека требовал. Иначе я бы еще подумал, входить ли. Что‑то не нравилась мне эта история. Но когда было думать? Грека будто сверлил нас глазами. И я подчинился.
Грека закрыл дверь, и в замке снова громко щелкнул ключ.
В классе резко пахло краской. Странно, когда красили парты, запах почти не чувствовался. А может, тогда просто принюхались?.. Про запах я подумал мимоходом. Главное, что меня сейчас интересовало, – зачем Грека привел нас сюда? И откуда взялся у него ключ?
– Что‑о, дрожите? – шепотом произнес Грека и усмехнулся. Но как усмехнулся! Дюма или Вальтер Скотт непременно добавили бы: «дьявольски». – Э‑эх, котята! – так же шепотом продолжал Грека. – Хлюпики… Вот, смотрите! – Он коротко разбежался и вспрыгнул на парту.
Я перестал дышать. Онемел. Грека стоял, на парте. На только что выкрашенной, голубой, блестящей парте. Такой блестящей, что даже ботинки его, черные, со сбитыми каблуками и лохматыми концами шнурков, отражались, в ней славно в зеркале. Но ведь краска еще не высохла… А может, это особая краска, которая моментально сохнет? Есть такие… Я подошел к парте, где стоял Грека, и осторожно тронул краску пальцем. На коже кругло отпечаталось голубое пятнышко.
– А ну, покажь. Свеженькая? – Грека наклонился, будто хотел посмотреть на пальце краску, но вдруг ухватил меня под мышки и что было силы рванул кверху. А силы у него – ой‑ёй! И сто бы килограммов поднял. Запросто. А во мне и сорока не наберется. Если только с одеждой… Я и охнуть не успел, как стою рядом с ним на парте.
Стою и боюсь шевельнуться. И говорить боюсь. И Греку ударить боюсь. А как хотелось его садануть! Только мне ли драться с ним! Таких, как я, он пятерых положит. И на пол соскочить не могу: Грека держит крепко. Обнял и держит. Вот друг какой!
– Ну, двинулись, – тихо так, почти ласково сказал он.
Тут я не выдержал:
– Совсем чокнулся! Сумасшедший! Пусти!
– Погромче кричи, чтоб в коридоре услышали.
Грека с чавканьем оторвал ботинки от парты. И меня потянул за собой. Я услышал противное чавканье и своих ботинок.
– Глянь, какие красивые печатки. А у тебя еще и гармошка… Ну, шагаем на другую…
Мне хотелось плакать. И вторая парта была обезображена нашими следами.
– А ты чего ждешь? – Грека обернулся к застывшему в изумлении Котьке. – Залезай. Работай!
Котька растерянно заморгал, не решаясь тронуться с места.
– И тебя под ручки взять? – зловеще прошипел Грека.
– А зачем… – Котька жалобно показал глазами на парты, – зачем нужно ходить по ним?
– Темнота! Затем, что плохо покрасили. Надо переделывать. Помогай.
На Котькином месте я бы ни за что не полез топтать парты. А он пошмыгал носом, рукой махнул и пошел ко второй парте. За этой партой Маринка Сапожкова садит.
– Ладно, Маринкину перекрашу, – усмехнулся Котька. – С удовольствием. – Он взобрался на парту, хорошенько проутюжил ее своими крепкими желтыми ботинкам и поглядел на парту у среднего окна. – А еще до Алешкиной сейчас доберусь.
– Не надо, – остановился Грека. – Алешкину я сам.
Грека наконец отпустил меня и, с треском перешагивая с парты на парту, дошел до Алешкиной.
– Эх, – вздохнул он, – я ведь сам ее красил. Как старался! А теперь, Лешенька, получай! Вот так тебе, командир? Вот так… И так еще… – Грека и топтался на парте, и проворачивался на каблуке, и даже пинал краску.


Я догадывался отчего Грека так старается. Не может забыть, как срезались они тогда, в начале учебного года, с Алешей. Крепко срезались. Алеша и в четвертом и в пятом был командиром класса. Ребята его уважали. Не за силу, а за то, что в обиду никого не давал. И вот появился этот новенький – Грека. Рослый, сильный, а главное, нахальный. В первый же день захотел показать себя, чтобы все поняли, с кем имеют дело. Тогда‑то и схлестнулись они. Алеша ни в чем не собирался уступать. И не уступил. До драки, правда, дело не дошло. Я тогда помешал. Но они и потом не раз схлестывались в школе. Грека все обещал закончить разговоры наедине, на улице. Да, видно, так и не решился. Алеша и других, и себя в обиду не даст. Не силой, так смелостью возьмет. Ничего не боится…
Пока Грека «перекрашивал» Алешину парту, во мне словно какой‑то бесенок зашевелился. Эх, раз пошла такая пляска, тогда и я потанцую! Перепрыгнул я на другой ряд, по своей парте прошелся, а тут и предпоследняя – Грекина. Своими подметками‑гармошками я истоптал ее всю, живого места не оставил.
– Эй, эй! – окрысился Котька. – Потише. Это наша с Грекой парта.
– Потому и стараюсь! – ехидно ответил я.
– Чего‑чего?! – Котька выкатил круглые серые глаза.
– Темнота! – с удовольствием повторил я Грекино словцо. – Понимать надо. Если вашу парту не тронуть, то сразу догадаются, чья это работа.
– Во, академик! – одобрил Грека. – Давай, давай, пляши!..
Спустя несколько минут в классе не осталось ни одной парты, на которой не было бы наших следов.
Потом, сидя на полу, мы долго очищали от краски подметки ботинок. Особенно мне досталось. Краска забилась между острыми ребрышками подметок. Даже ботинки пришлось снять. Хорошо, что у Греки нашлись спички и перочинный нож. Ножом Грека счищал краску ловко и быстро, словно не впервые занимался подобным делом. Он и мне помог. Глянул, что я спичкой наковырял, и поморщился:
– Эх, руки‑крюки! С такой работой и влипнуть недолго. Дай‑ка.
Грека чистил ботинки, а я сидел и смотрел на него. Теперь у меня было время подумать, что мы натворили. Да, шум в школе будет немалый. Ботинки эти теперь мне носить никак нельзя. Маме вот что сказать? Скажу: малы стали, нога выросла. А надену другие – тогда уж не придерутся. Никто же не знал, с рубчиками у меня были подметки или без рубчиков. Только Грека сегодня и увидел по отпечаткам. Но Грека не скажет. И Котьке незачем болтать. Теперь мы все одной ниточкой связаны. Одной ниточкой… Я тяжело вздохнул.
– Получай, – Грека протянул ботинки. – Как новенькие!
Действительно, на подметках почти не было заметно следов краски. Мне бы так не вычистить.
Когда я обулся, Грека на цыпочках прошел к двери и Прислушался к тишине.
– Кажется, никого… – сдерживая дыхание, сказал он.
Я увидел торчавший в замке ключ «подумал: «Как Грека мог узнать, что его ключ подходит к этой двери? И вообще, его ли это ключ?» Но опрашивать не было времени. Грека повернул ключ и осторожно высунул голову. И снова, не вглядываясь, махнул нам рукой.
Как стучало сердце! Бывает: бежишь быстро, долго, устаешь, едва с ног не валишься, а все же сердце так не стучит. А тут сложно вырваться хочет из груди. Ведь теперь мы были все равно как преступники. В любую секунду могла появиться техничка или какая‑нибудь учительница (сверху, на третьем этаже, слышались голоса – в зале наряжали елку), и она бы наверняка обратила на нас внимание. А может, и заподозрила бы что‑нибудь. Лицо у меня горело, а краснощекий Котька был сейчас морковного цвета. И сам Грека волнуется, хотя и старается не показать вида.
Но, кажется, все обошлось. И коридор миновали, и по лестнице спустились без приключений. А вон и парадная дверь. На улицу. На свободу!
С огромным облегчением вдохнул я морозный воздух. В глаза ударил яркий солнечный свет. Солнце висело будто на том же месте, над крышей пятиэтажного дома.
Котька приподнял рукав желтой синтетической куртки.
– Работнули в темпе! – Он засмеялся каким‑то нервным, радостным смехом. – Операция длилась сорок пять минут. Еще и на каток успеем. Шайбу погоняем…
– Прикрой рупор! – оборвал Грека и положил свои руки нам на плечи. – Эх, друга мои, люблю вот такие дела. Настоящим парнем себя чувствуешь… Сорок пять минут, говоришь? Точно, как раз школьный урок. А кто был учителем на этом уроке? Ну?.. – Грека сдавил мне плечо, будто требуя ответа.
– Ты, что ли? – не очень уверенно сказал я.
– Правильно, я. И не то что ваша Ириночка: «Сегодня, ребятки, мы познакомимся с обитательницей болот – лягушкой». Болтовня для маленьких! А я вас учил смелости, риску. Настоящего парня без этого не бывает…
Бели признаться честно, то в эту минуту Грека мне нравился. Настоящий парень! Этого мне никогда не хватало. Это самое больное мое место. Неужели я все‑таки становлюсь настоящим парнем?.. Мы шагали по солнечной улице не спеша, вразвалочку. И мне приятно было чувствовать на плече тяжелую Грекину руку. Что там ни говори, а рука ело была верная, надежная. Теперь я уже спокойно хожу по улице, во дворе. Я не боюсь, что кто‑то меня тронет или, как прежде, обзовет обидной кличкой Блоха. Кто посмеет? Да никто. Всем уже известно: Грека за меня любому пацану голову открутит.
– Побалуемся? – сказал Грека и достал пачку сигарет.
Раньше он не однажды предлагал нам закурить. Котька курил. Я же все отнекивался. А сейчас совсем неожиданно для себя самого кашлянул и небрежным голосом сказал:
– Побалуемся!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ –
О ТОМ, КАК БЫЛ ЗАКЛЮЧЕН ТАЙНЫЙ ДОГОВОР, И О ДАЛЬНЕЙШИХ ПЛАНАХ «КЛУБА НАСТОЯЩИХ ПАРНЕЙ»

Через несколько минут мы стояли возле кафе «Минутка», что в центре города, на шумном перекрестке.
За огромными квадратными окнами, с наклеенными серебряными снежинками и Дедом Морозом, лихо катившем на тройке лошадей, за волнами золотистых, прозрачных штор угадывались столики на косых ножках и люди вокруг них.
В этом кафе я был всего один раз, с отцом и Лидушкой – моей сестрой. В прошлом году были. Отец тогда только из экспедиции приехал и вое расстраивался, что я такой худой и бледный. Он взял мне две порции пельменей и чашку кофе. И сказал, чтобы я все съел. И я, правда, съел. Сам удивился. А Лидушку и упрашивать не надо было. И пельмени слопала, и пирожное. Она у нас как пышка. Мама говорит: смешать меня и сестру, разделить поровну – и будет нормальный ребенок. Когда Лидка пристает ко мне со всякими вопросами и мешает читать, я злюсь и кричу:
– Уходи, Лидушка – толстая пампушка!
Так называть сестренку я придумал давно, года четыре ей было. Тут, по‑моему, ничего обидного нет. А она сразу же невзлюбила прозвище. Просто из себя выходит.
Я потому про Лидушку вспомнил, что с отцом и с ней именно в этом кафе были. В углу сидели. За столиком. Точно, эти столики. И ножки – тонкие, косые. А сами столики блестящие, голубые. Как парты в нашем классе. Подумал я о партах, и снова как‑то нехорошо стало. И времени уже много. Мама, наверное, дома ждет…
Греке что! Греку никто не ждет. Вот, пожалуйста, открывает тяжелую стеклянную дверь. Открывает, как хозяин, как свой человек.
– Смелей. Я угощаю!
Мы с Котькой зашли. Я мигом узнал и длинный, не очень высокий зал с квадратными деревянными люстрами, и стены с развешанными огромными цветастыми тарелками, и столики голубые. Тоже блестят, как парты…
– Эх, что теперь вспоминать! Дело сделано. Не вернешь.
И все‑таки, когда мы с Котькой уселись за столик, а Грека встал в очередь за коктейлями, я чувствовал себя неважно. На Котьку почему‑то старался не смотреть. И он избегал моего взгляда. Сидит, жует лямку своей меховой шапки, будто проголодался. При Греке нам было легче. А стоило вдвоем остаться – и сразу тяжело на душе сделалось, тоскливо и стыдно как‑то. Я вздохну, и Котька тихонько вздохнет. Потом, чтобы, наверно, отвлечься от этих мыслей, Котька оставил в покое изжеванную лямку и принялся шевелить толстыми губами. Стихи, что ли, вспоминает? Вряд ли, не у похоже на Котьку, Он и те стихи, что задают на дом, редко когда выучивает.
– Значит, так, – пробубнил Котька себе под нос, – если по четырнадцать, то получится сорок две копейки. Если с сиропом, по семнадцать, – пятьдесят одна… Еще с вареньем люблю, по девятнадцать копеек… Ты любишь с вареньем? – Котька поднял на меня глаза.
Вот человек, какие заботы его волнуют!
– Все равно… – Я снова вздохнул и уставился в окно!
Золотистая штора почти не мешала видеть улицу со всей ее праздничной, предновогодней суетой. Вот пронесли елку. Вот вынырнул красный «Москвич». На крыше у него тоже привязана елка. Девочка лет пяти в белых валенках и с помпоном на шапке идет с матерью, прижимает ватного Деда Мороза. Дома сейчас поставит его под елку и скажет: «Смотри, не забудь принести подарок». Лидушка именно так говорит. Еще и пальцем погрозит. И Дед Мороз всегда слушается. Проснется Лидушка в Новый год и – скорей к Деду Морозу. А тот уже сторожит подарки. То куклу – писаную красавицу в нарядном платье, то большущего медведя с розовой шерстью. И для меня тут же стоят подарки. Интересно, что в этот раз подарят? Четырехцветная ручка у меня есть. Готовальня есть. Радиоконструктор в прошлом году подарили. Коньки с ботинками есть… Ах, вот чего нет – ботинок без коньков нет у меня теперь. Я усмехнулся невесело и с нетерпением взглянул на очередь: где там Грека со своими коктейлями? Горечь во рту от этой сигареты, рвать тянет… А, вот он наконец‑то.
– Получайте! – Грека поставил на голубой столик три высоких стакана с розовым пенистым коктейлем. В каждом стакане торчало по соломинке.
– Это с сиропом? – спросил Котька. – По семнадцать копеек?
– Ну вот, – поморщился Грека, – считать будем! Я угощаю!
Видимо, Грека знал толк в коктейлях. Он пил его с наслаждением. Глаза прижмурит, потянет через соломинку, совсем немного потянет – розовая пена лишь чуть‑чуть в стакане осядет – и держит прохладную вкуснятину во рту. Только после этого проглотит. И я так попробовал. Хорошо. И коктейль вроде вкусней стал.


А Котька словно на пожар торопился. Мы с Греков и четверти не отпили – у Котьки на палец от донышка.
– Забудь ты о своих коньках, – сказал Грека. – Накатаешься. Все каникулы впереди… И сними шапку. В культурном заведении находишься.
Котька конфузливо стащил с головы ушанку.
– Посмотри на Бориса, – Грека кивнул в мою сторону, – воспитанный человек. Шапку снял. Надо, Котя, культурки набираться… И раз пришли сюда – посидим как солидными парни, договорим. Согласен, Котя?
Совсем допек Грека бедного Котьку.
– Ладно, посидим. – Котька шмыгнул носом и пригладил ладонью вспотевшие под шапкой волосы.
– Мне вот что хочется вам сказать… – Грека чуть от‑сунул вышний стакан с недопитым коктейлем, будто тот мешал ему говорить. – В этой операции – назовем ее «урок номер один» – вы показали себя молодцами. Не трусили, не хныкали, не стонали. В общем, вели себя как настоящие парни. Вижу: можно на вас положиться. И вот пришла мне в голову одна идея… – Грека многозначительно умолк и пытливо посмотрел на меня, на Котьку. Придвинулся. к нам ближе. – Что, если организовать нам, други, «Клуб настоящих парней»? И называться, он будет – КНП. По телевизору КВН показывали, а у нас – КНП. Ну, как идея? Звучит?
Котька слушал, открыв рот. Он всего на секунду закрыл его, чтобы спросить:
– А что будем делать?
– Не знаешь, что настоящие парни делают? Выручают друг друга в трудную минуту, не дают в обиду. Вот тебя, например, кто‑то обидел. Что мы с Борисом делаем? Защищаем тебя. А меня обидят – вы защитите.
Я невольно улыбнулся: чудеса – отлупят какие‑то большие ребята Греку, а я буду защищать его. Анекдот!
Грека понял мою улыбку.
– Или уроки я не успел сделать. Ты что, Борис, как настоящий парень, не выручишь меня?
– Конечно, выручу. О чем говорить! – Я пообещал это искренне и охотно. Было приятно, что Грека уже так, запросто и уверенно, величает меня «настоящим парнем». Если я и раньше не раз помогал ему, то отчего же не выручить в будущем?
– И это все? – разочарованно протянул Котька. Он, видно, ожидал большего от программы нового клуба.
Грека прикрыл один глаз, а другим чуть ли не целую минуту рассматривал румяного Котьку.
– Что значит все? – Теперь на Котьку смотрели оба его зорких глаза. – А уроки!
– Какие уроки?
– Мои. Сегодня был первый урок. Потом будут и другие. Смелость станем развивать в себе. Еще эту… силу воли, значит.
У Котьки соломинка замерла в руке.
– Опять бегать по партам? – убитым голосом спросил он. Было ясно, что до конца каникул Котьку в школу теперь не заманить никаким пряником. И я ни за что бы не согласился снова бегать по крашеным партам.
– Парты оставим в покое. – Грека придвинул стакан и потянул через соломинку коктейль. Проглотил с наслаждением и вдруг засмеялся: – А смеху вообще будет с этими партами! Представляете: открывает после каникул Иринушка своим ключом класс и… с катушек долой. В обморок падает…
– Слушай, – вспомнил я, – все хотел спросить: где ты взял ключ? Чей он?
Грека подмигнул:
– Секрет. – А потом, видно, подумал, что, раз мы теперь в одном клубе, то какие могут быть секреты. – Очень просто: мой домашний ключ. Сам недавно только узнал, что подходит к замку в классе. Дежурным был, попробовал так просто, гляжу – подходит. «Порядок, – думаю, – пригодится!» Видите, еще как пригодился!
История с ключом Котьку мало интересовала. Он хотел точно знать, какие уроки ожидают нас впереди.
На этот раз Грека долго не задумывался.
– Веселые уроки. Не пугайся. Расскажу, как на старой квартире чудили. Один раз на пятом этаже привязали бечевкой дверные ручки к лестнице. Встали утром жильцы, хотят выйти, а двери открыть не могут. А в другой раз смеху было! Рядом с нашей квартирой старик жил. Емельяныч. Щегла в клетке держал. А с нашего балкона до его окна – метра два, не больше. Задумали мы с Васькой – моим дружком – такую штуку устроить. Поймали воробья и стали стеречь. После обеда открыл Емельяныч окно и пошел гулять. Мы того и ждали: подцепили палкой с крючком клетку, щегла выпустили, а воробья – на его место. И снова клетку на окошко поставили. Старик сначала жуть до чего рассердился. А потом сам смеялся. И все допытывался, кто это придумал.
– Признались? – с любопытством опросил Котька.
– А чего ж, конечно. Мы потом двух щеглов ему поймали.
– Здорово! – восхищенно причмокнул Котька и опустил в стакан соломинку.
– Обожди, – остановил его Грека. – Ну, нравятся такие веселые дела?
– Сила! – тряхнул волосами Котька.
Мне тоже понравилась история про щегла, но я все же промолчал из осторожности.
– А если нравится, – торжественно произнес Грека, – то выпьем до самого дна за наш клуб настоящих веселых парней. – Он взял губами соломинку, и коктейль его стал быстро убывать. Тогда и я принялся за дело. Грека терпеливо обождал, пока в моем стакане не останется ни капли, и строго добавил: – О нашем клубе никто не должен знать. Понятно?
– Само собой, – кивнул Котька.
И я кивнул вслед за ним.
– Смотрите! – Грека погрозил пальцем. – Слово дали… А о втором уроке я потом скажу. Завтра скажу. Придете ко мне завтра точно в 18.00. – Он встал из‑за стола и надел шапку. – Ну, тронулись, парни…
На улице мы не прошли и десятка шагов, как Грека достал из кармана пустую пачку сигарет, с досадой смял ее и бросил в урну. Затем похлопал себя по бокам и сокрушенно сказал:
– На коктейли все истратил… Коть, монеты не найдется?
– Зачем тебе? – уныло поинтересовался Котька.
– Сигареты купить. Вместе ж курили.
– А где ты их купишь?
– Да вон в киоске. Любой сорт.
– А разве тебе продадут? – со слабой надеждой продолжал тянуть Котька. – Не продадут. Раз шестнадцати лет нету…
– Не волнуйся. Не первый раз покупаю. Так есть монеты?
Котька без радости опустил руку в карман штанов, долго рылся там.
– Не жмись, – улыбнулся Грека. – Слышу: звенят.
Котьке ничего не оставалось, как извлечь на белый свет монетку. Думал, три копейки ухватил, а вытащил двадцать.
– Годится! – Грека взял двугривенный и поспешил к табачному киоску.
– Чего вздыхаешь? – сказал я, когда мы остались одни.
– Двадцать копеек ведь, – и Котька снова вздохнул.
– А ты как думал! Мы теперь в «Клубе настоящих парней». Должны выручать друг друга.
Шутка моя прозвучала невесело.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,
В КОТОРОЙ Я МЕЧТАЮ О СИЛЬНОЙ ВОЛЕ И ВСПОМИНАЮ СЛУЧАЙ НА РЕКЕ

Поднимаясь по лестнице на свой четвертый этаж, я с беспокойством думал о том, что меня ждет неприятный разговор с мамой. К обеду опоздал – это раз. Тут уж мама не промолчит! А еще обещал нести елку. «Вернусь из школы, – предупредил я, – и вместе пойдем покупать». Так рассчитывал. А вон как на деле‑то вышло. Взял меня Грека за руку, остановил и повел в школу. Как первоклашку повел. Эх, неужели нет у меня никакой силы воли? Тряпка, а не характер. Из‑за своего характера и влип теперь во всю эту историю. Ой, как влип! И неизвестно, чем все это кончится…
Я чувствовал себя гадко. И маме что‑то сейчас отвечать надо. Даже кнопку звонка я побоялся нажать. «А‑а! – выскочит на звонок Лидка. – Явился! – И еще громче завопит: – Мама! Вот он, Борис‑барбарис!..» Я подождал чуточку у двери, выдохнул теснившийся в груди воздух и достал ключ от французского замка.
Опасения оказались напрасными. Ни Лидушка не выскочила, ни маминого голоса не было слышно. В большой комнате, прислоненная к стене, стояла тощенькая елка с длинной голой верхушкой. Не дождалась мама, купила без меня.
Я быстренько разделся и открыл кладовку. На нижней полке, среди картонных коробок с елочными игрушками, отыскал деревянную крестовину. Хотя сама елка выглядела невнушительно, однако ствол ее в отверстие крестовины не влезал, и его следовало подрезать ножом.
Раньше такие заботы лежали на папе. Я лишь помогал ему. А в этом году отец еще блуждал где‑то в замерзших тюменских болотах с геологической партией, и поэтому укрепить в крестовине елку надлежало мне. Мужская работа. Чего, кажется, проще – подтесать ствол. Но, может, правильно сказал Грека: не руки у меня, а крюки. Провозился не меньше получаса. Вдобавок умудрился порезать палец. Отсосал кровь, заклеил ранку лейкопластырем и кое‑как докончил работу. Когда наконец укрепил елку в крестовине и поставил в углу комнаты, за окном начинало смеркаться.
Ого! А про обед и забыл.
Суп поел без аппетита. Поковырял на сковороде макароны и едва осилил половину котлеты. Даже не смог себя заставить допить стакан вишневого киселя. Видела бы мама, как обедаю! Наверное, коктейль виноват – перебил аппетит.
Да, коктейль я выпил. Выпил до дна. За настоящего парня. Настоящего…
О‑о! Ну, отчего, отчего так тошно на душе? Почему так хочется зареветь? Зареветь, как девчонка. В голос.
Настоящий парень… А если бы не пойти, упереться?.. Но я же не знал, куда Грека ведет нас и что собирается делать. Ну, а когда узнал, почему все‑таки не вырвался, не ударил его, не укусил, не пригрозил, что все расскажу?..
Эти простые, естественные вопросы я задавал себе сейчас впервые, хотя все последние часы они жили где‑то во мне, не давали покоя. «А может быть, совсем наоборот, – вдруг ясно подумалось мне, – если бы ударил, укусил, вырвался, то и был бы настоящим парнем?..»
Измученный и несчастный, я повалился на диван и от горькой обиды на свое бессилие, на то, что вместе с Грекой и Котькой топтал парты, действительно заплакал. Плакал я не в голос, а тихо и жалобно, как собачонка.
После этого мне стало немножко легче. Я даже решил, что имею право чуточку пожалеть себя. В самом деле, ну чем я виноват, если такой слабый, бесхарактерный, если нет у меня сильной воли, а руки как крюки? Я подышал на порезанный палец (он почему‑то вновь разболелся) и принялся философски размышлять о силе человеческой воли. Не у всех людей она одинаковая. И здесь, наверное, ничего изменить нельзя. Как нельзя, например, изменить свой рост, цвет глаз или волос… Хотя волосы можно. Я сразу вспомнил нашу соседку по лестничной площадке, тетю Тамару. В прошлом году она ходила с черными волосами, летом вдруг сделалась рыжая, а осенью – совсем седая, будто не три месяца прошло, а тридцать лет. Я даже развеселился, вспомнив тетю Тамару, и тотчас представил себе фантастическую картину: заходит человек в специальную мастерскую или ателье добрых услуг, платит в кассу деньги и говорит: «Замените, пожалуйста, мою слабую волю на железную силу воли».
Развеселился я всего на минутку, потому что следом за этой фантастической картиной мне пришла в голову другая, уже совсем не веселая мысль: выходит, что Грека теперь окончательно сядет нам с Котькой на голову. Я буду делать за Греку домашние задания и писать сочинения, а Котька, словно день, – носить ему из дома яблоки и пирожки в портфеле, снабжать деньгами на кино и сигареты. Грека же взамен будет преподавать нам свои «уроки». Вот, оказывается, для чего ему понадобился «Клуб настоящих парней». Ловко устроился!
Я сам удивился, как просто все это можно объяснить. А мы‑то с Котькой уши развесили! Действительно, темнота. Котята слепые. Вот Алеша, наверно, никогда бы на такую удочку не пойм алея.
Удивительный человек Алеша. Он всегда нравился мне. А после того случая, какой произошел этим летом на реке, я просто не знаю, что готов для него сделать. Только что для Алеши сделаешь? Это Греке можно и деньги дать, и написать за него сочинение. А про Алешу ничего такого и подумать нельзя.
Так вот, о случае. Купались мы в тот день на реке. Погода выдалась жаркая, и ребят было полным‑полно. Кто на песке валяется, кто ныряет да плавает. Надо сказать, что плаваю я неважно – год всего, как научился. Но все же плаваю, даже на спинке могу.
Лег я на спину, глаза от солнца прижмурил и плыву себе потихоньку. Думаю, вдоль берега плыву, а на самом деле от берега удаляюсь. Глаза‑то закрыты были. Когда увидел, что заплыл чуть ли не на середину реки – до берега метров пятнадцать было, то сильно испугался. Мне бы надо было так же, на спине, и обратно добираться, а я поплыл по‑собачьи и сразу очень устал. Но я все‑таки плыл и плыл из последних сил и видел, как берег постепенно приближается. Мне показалось, что ногами я уже достану дно. Мне так хотелось его достать! Я опустил ноги, а дна нет. Вода накрыла меня с головой. Я, наверно, хотел закричать, и хлебнул воды…
Думаю, мне все же удалось бы добраться до мелкого места и я, пожалуй, не утонул бы. Ведь какой‑то метр оставалось проплыть. Но и сейчас не могу утверждать это с уверенностью. Просто не знаю. Когда хлебнул воды и совсем ошалел от страха, меня вдруг кто‑то сильно толкнул вперед, затем еще раз, и я ощутил под ногами землю. Это был Алеша. Он что‑то спросил, а я не мог ответить: все кашлял и кашлял, выплевывая воду. Алеша похлопал меня по спине и засмеялся:
– Пустяки! Сам глотал водичку, знаю, – с этими словами он взмахнул руками и нырнул в глубину.
Целый час я лежал на песке и переживал случившееся. Не подоспей вовремя Алеша, что бы стало со мной? Трудно, правда, представить, чтобы человек утонул в пяти шагах от берега. Но ведь бывает и такое. Всякие случаи рассказывают. А воды я хлебнул порядочно. И сил почти не оставалось. Так что же получается? Алеша спас меня?
Я смотрел на Алешу, на его загорелую спину, на то, как он играет с мальчишками в полосатый мяч и совершенно не обращает на меня внимания. Только раз, когда мяч близко подкатился к тому месту, где я лежал, Алеша кивнул мне:
– Чего лежишь? Становись, постукаем.
Стукать по мячу я, конечно, не пошел. До мяча ли было! Неужели Алеша, думал я, даже не догадывается, как выручил меня? Наверное, не догадывается. Иначе не вел бы себя так. И я решил, что должен сказать ему всю правду.
Улучив момент, когда Алеша, сидя на песке, вытаскивал из ноги какую‑то колючку, я подошел к нему и тихо сказал:
– Спасибо, Алеша.
– Это за что? – Он поднял на меня удивленные глаза. Белки глаз его были голубые, а сами яблоки с черным, крохотным зрачком, – серые, чистые. Нет, Алеша не смеялся.
– Я воды хлебнул много. Испугался, что утону, а ты…
– Скажешь! – Алеша фыркнул и опять принялся за ко‑.лючку. – Берег‑то в двух шагах был. Чепуха! – Он выдернул наконец застрявшую в пятке колючку, вскочил на ноги и побежал к ребятам.
Потом мы, ни разу не говорили с ним об этом случае, словно и не было его никогда. И дома не сказал. Зачем лишение волнения…
В передней неожиданно щелкнул замок, и мама из темноты спросила:
– Боря, ты дома?
Я не успел ответить. Зажегся свет, и Лидушка, просунув – в дверь голову, закричала:
– Он дома, дома!
– Ты почему в темноте? – Мама, не раздеваясь, вошла в комнату. – Лежишь… Что с тобой? Не заболел? Что у тебя с пальцем? И почему не пришел на обед?
Попробуй ответить на столько вопросов сразу! Я, как мог, изобразил на лице небрежную улыбку и попытался в нескольких словах сообщить все, что волновало маму. Но, видно, получилось не очень убедительно, и мама, пристально посмотрев на меня, пошла на кухню, откуда тотчас послышался ее голос:
– Так и есть: пообедал с пятого на десятое. Ну что за наказание с тобой – половину котлеты оставил. Кисель, как был, стоит.
– Зато весь суп съел. Полную тарелку! – Я и про коктейль мог бы еще похвастать, но, понятное дело, промолчал.
Полная тарелка супа все же не успокоила маму:
– Нет, ты объясни, пожалуйста, почему вовремя не привел на обед? Мы ждали тебя, ждали. Неужели так долго красили в школе парты? Ну, это безобразие! Я на родительском собрании непременно скажу…
Только этого не хватало! Я принялся горячо растолковывать маме, что парты мы покрасили быстро и учительница отпустила нас рано, а задержался и не пришел на обед из‑за одного мальчика, с которым просидел у него дома, потоку что заигрался в шахматы.
– Кто этот мальчик?
Я чуть не заплакал.
– Из нашего класса. Алеша Климов. – Мне приходилось врать напропалую. А что оставалось делать?
– Алеша Климов – хороший мальчик. И родители у неприличные люди, – сказала мама. – Алеша бы должен понимать, что так долго играть нельзя. Увижу его – непременно скажу… А в первую очередь ты сам должен помнить…
Наверняка пришлось бы выслушать длинное нравоучение что я должен помнить и как вести себя, но выручила Лидушка.
– Мамочка! – влетела она в комнату. – Я хочу наряжать елку! Боря уже поставил ее. Она, мама, все‑таки красивая. Идем, посмотришь!
Мы все отправились смотреть елку. Красоты в ней было маловато. Мама вздохнула:
– Только такие оставались. И то – в очередь.
Я чувствовал себя, виноватым: мало того, что не пришел помочь выбрать и нести елку, мне вообще заботу о ней следовало взять на себя. Елка. – тоже мужское дело. И пораньше позаботиться, за несколько дней. Ладно, в следующий раз не промахнусь.
– Ничего, – слабо утешил я, – вполне приличная елка. А навесить игрушек – совсем будет красивая.
– Давай вешать! – вцепилась в меня сестренка.
– Тише ты, больно! – Я опять подул на палец с наклейкой.
– Сильно поранил? – заботливо спросила мама и взяла мою руку.
– Пустяки.
– Господи! Худой ты у меня, бледный. Вместо того чтобы сидеть в квартире – играть в шахматы, лучше на улице гулял бы. Чудесный день был сегодня. Хоть сейчас выйди во двор, подыши воздухом.
– А елку убирать? – На круглом Лидушкином лице была написана такая обида, что я поспешил сказать:
– Хорошо, помогу тебе немного и пойду дышать воздухом.
– А мне – коржи печь. Самим Бонапартом буду вас кормить. Наполеоном. – Мама улыбнулась своей шутке и собралась уже идти на кухню, но вдруг вспомнила: – А письма, Боря, в ящике не вынимал?
– Не было письма.
– Что такое? – сказала мама. – Или почта к Новому году так перегружена, что не могут вовремя доставить? Не мог же папа не поздравить нас.
– Сегодня только двадцать девятое, – напомнил ч. – Еще завтра день. Да послезавтра.

 

Категория: Мои статьи | Добавил: popowsas2015 (28.07.2018) | Автор: Сергей E W
Просмотров: 11 | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
avatar